Убийцы и пистолеты стреляют сами по себе. Окончание

После возвращения в отдел, Виктор и Осташов зашли в кабинет Евгения Михайловича. Штиммель все играл на органе, Виктору было жутко от мысли, что смерть человека не вносит никаких изменений в мир.

— Ты пока выйди, — приказал шеф Виктору.

— Пару слов, Евгений Михайлович. Я знаю все, но убрать, вы меня не уберете. Не те обстоятельства.

Речь Виктора Евгений Михайловичу не понравилась, но он был артистом, поэтому и решил сыграть роль невинного человека. Дальше в зависимости от обстоятельств вносить коррективы, но какие Евгений Михайлович пока еще не знал, как не знал, что за обстоятельства ждут его. А обстоятельства оказались настолько неожиданными и непредвиденными, что он вконец испортил отношения с начальником политотдела Калмыковым и чуть не загремел под суд.

— Да, о чем ты говоришь! Что мы сделали?

Шеф вначале улыбнулся Виктору, потом уставился на Осташова, чтобы выдать ему бессловесную информацию: ты что же, подлец, все ему рассказал!

Осташов улыбаться не стал. Ситуация не располагала. Он уставился на Евгений Михайловича. Его информация шефу была посильнее: а ты, что думал, тварь, я один буду отдуваться?

Неизвестно до обмена, какими любезностями добрались бы шеф и Осташов, если б Виктор не направился к двери.

Открытый текст Виктора и его спокойный уход расстроили Евгения Михайловича. Он даже растерялся и вместо обычной команды, которая заключалась в том, что он зачастую обращался к сотрудникам, как к собакам: капитан ко мне! майор ко мне! — выдал: эй!

Крик: эй! подействовал на Осташова.

— Это Вы мне, Евгений Михайлович?

Виктор все также спокойно продвигался к двери и Евгений Михайлович дополнил крик: эй: криком: ты куда! стой! Может быть, дело дошло бы и до: руки вверх, если б Осташов не стабилизировал ситуацию. Он стал у двери. Конечно, можно было потягаться с Осташовым, но это происходило в отделе, который был забит не только сотрудниками, но и войсковыми офицерами. Кроме того, что не знал Евгений Михайлович, к отделу подтягивался Калмыков.

Начальник политотдела шел с папочкой, которая отличалась от папочки Евгения Михайловича не тем, что папочка Калмыкова была потоньше, а папочка шефа особого отдела пухлее, а названиями. Если у Евгений Михайловича на папочке было написано «На всякий случай», то у Калмыкова «Для всякого случая».

Что ни говори, но и тот, и другой, несмотря на вражду, были все-таки родственными душами, поскольку считали, что без компромата друг на друга они не ужились бы. В этом плане они были совершено правы, поскольку компромат друг на друга уравновешивал их отношения.

В папочке Калмыкова были новые сведения на начальника особого отдела. Вчера Василий Павлович, секретарь Евгения Михайловича, который работал по принципу: один хозяин хорошо, а два лучше, доложил Калмыкову, что шеф особого отдела взялся за старое и начальник политотдела снова оказался в положении «скотина Калмыков». Такая характеристика, конечно, его не устраивала, и он решил заткнуть рот Евгению Михайловичу раз и навсегда. А раз и навсегда касалось того, что Вера Ильинична, жена шефа, тайком подготовила новый контейнер с немецким товаром для отправки в Союз, который нужно было бы поделить, но...

Характеристики, которыми Калмыков награждал Евгений Михайловича и его жену в основном были построены на отборном мате.

Если б Калмыков знал, что его ожидает в отделе Евгения Михайловича, то он не то, что прошел бы мимо отдела, а пролетел бы. Возможно, что даже с молитвой, несмотря на то, что по натуре был атеистом.

Преграда в виде Осташова успокоила Евгений Михайловича. Он вытер лоб, но не платком, а первым попавшимся под руку. А первое, что попалось под руку, была копировальная бумага для пишущей машинки. Лицо и руки Евгений Михайловича стало сине — черными.

— Это чьи руки? — спросил он, удивленно рассматривая свои.

— Да это Ваши руки, — сказал Осташов.

Евгений Михайлович хмуро посмотрел на Осташова: что ты мелешь, паскуда, откуда у меня могут быть такие руки?

— Ваши, Ваши, — продолжал Осташов.

Чтобы лишить шефа сомнений, он выдал то, что окончательно выбило Евгений Михайловича из колеи.

— Вы же копиркой утерлись. И на негра стали похожи.

Сравнение добило шефа, он вместо того, чтобы очистить хотя бы лицо собственным платком, заорал:

— Секретарь, ко мне!

Василий Павлович, увидев лицо шефа, попытался зашевелить губами, но если его губы не шевелились при нормальном лице Евгения Михайловича, то, как они могли зашевелиться при таком.

— Полотенце, — рявкнул Евгений Михайлович.

Секретарь метнулся к двери. Новый крик остановил его.

— Да не сухое, а мокрое. И дверь запри с наружи. У нас тут оперативная обстановка.

Василий Павлович от страха перепутал последовательность действий.

— Так это, — зашептал он. — Что сначала? Полотенце или дверь закрыть?

Игра нервов. Чувство, которое Виктор испытал, когда брат разбился на машине. Он смотрел на искореженный кусок железа, кровь на сиденьях и хохотал, пока жена брата Люся не плюнула ему в лицо.

Щелчок ключа снаружи привёл в замешательство Осташова, когда он понял, что его с шефом и Виктором закрыли.

Игра нервов продолжала раскручиваться.

— Это, как же, отсюда...

Неполноценную речь Осташов дополнил полноценным поступком. Страдал ли он боязнью замкнутого пространства, кабинет был закрыт снаружи, и вырваться из него можно было, по мнению Осташова, только с боем, или что-то другое повлияло на него, но он сработал, как говорили потом в отделе, как настоящий контрразведчик, а не как пехотный офицер.

Сотрудники, как правило, носили пистолет в кобуре, которая располагалась под левой мышкой. У Осташова был свой способ. Кобуру он пристегивал с внутренней стороны ремня и располагал ее между промежностью.

«У вас дедовский способ, — говорил он сотрудникам, — а у меня модерн». «Так это же, — отвечали сотрудники, — нужно вначале расстегнуть ширинку, потом выхватить пистолет, а если вместо пистолета выхватишь этот... Чем стрелять будешь».

Осташов и сам понимал, что в таких случаях стрелять не чем, но говорил, что главное это напугать противника видом нового оружия.

Осташов расстегнул ширинку. Шеф с недоумением посмотрел на него. Все действия Осташова говорили о том, что он перепутал кабинет с туалетом, о чем ему и хотел сказать Евгений Михайлович, но не успел.

Осташов выхватил пистолет и прицелился в замочную скважину.

Он проходил снайперские курсы, поэтому в успехе не сомневался, но он не знал, кто подглядывал в замочную скважину. Выстрел вдребезги разнес замок. Послышался совсем не мужской крик «ой, мама», дверь распахнулась, через проем в кабинет прямо под ноги Евгения Михайловича вывалился Калмыков с папочкой «Для всякого случая», которая по центру была прошита пулей из пистолета Осташова.

Калмыкова спасла секунда. Среди сотрудников отдела был потом слух, что после выстрела Осташова Калмыков тайком ходил к Штиммелю в костёл, спрашивал, кто из святых отпустил ему «секунду» и ставил свечки.

Евгений Михайлович оказался, как и следовало ожидать, в курсе походов начальника политотдела в костел, и каждый поход отмечал в своей папочке палочками, чтобы потом предъявить эти палочки Калмыкову.

Появление нового лица еще больше обескуражило Осташова. Хотел ли он положить пистолет в кобуру или просто засунуть за пояс, но как-то так получилось, что ствол нацелился на Евгений Михайловича.

Шеф от такого поворота событий также потерял полноценную речь, а поэтому и перешел на отрывочную:

— Ты, это, куда, в кого?

Отрывочная речь, которую Евгений Михайлович постоянно пополнял новыми словами; зачем, за что? — оборвалась, когда он от нервного напряжения рухнул на Калмыкова.

Калмыков уже встал на четвереньки, но от удара Евгений Михайловича снова вернулся в прежнее положение. В этот раз Евгений Михайлович вскочил быстрее, чем в случае с членом Политбюро Пельше, которого он случайно (споткнувшись) завалил на порожках, но лучше бы он это не делал.

Калмыков поднимался с такой обидой и с таким матом на Евгений Михайловича, что даже войсковые офицеры, услышав такую речь от Калмыкова, вытянули шеи, обычно они втягивали шеи, сейчас вытянули, чтобы убедиться, что оратором был не кто — нибудь, а именно начальник политотдела.

Мат Калмыкова оборвался, когда он увидел склонившееся над ним сине-черное лицо. Хотя Калмыков и охотился с немцами на кабанов и считался человеком храбрым, но здесь он снова выдал совсем не мужской возглас: ой, мама!

Мокрое полотенце пришлось кстати. Евгений Михайлович с таким остервенением обтер лицо Калмыкова, что Калмыков неделю не мог бриться от вскочивших на лице прыщиков.

«Ну, су.. а, — говорил он, — Не полотенцем обтирал, а наждаком драил».

Безусловно, это была не краткая речь, а очень длинная и при этом совершенно точная. К кратким речам Калмыков прибегал только на вечеринках с немцами: Freundschaft (дружба). Trienken (пить)

В чувство Калмыкова привели быстро. Он затравленно озирался, пытаясь понять, что же произошло. Евгений Михайлович попытался выровнять ситуацию. Он пояснил Калмыкову, что выстрел был случайным.

— Пистолет выстрелил сам по себе? — спросил Калмыков.

Евгений Михайлович не нашел ничего лучшего, как ответить:

— Ну, да!

Калмыков с таким ответом не согласился.

— Пистолеты стреляют сами по себе?

Евгений Михайлович никак не мог нащупать правильный ответ.

— Ну, да!

— А на хрена тогда наша партия держит многомиллионную армию, если пистолеты стреляют сами по себе? — припечатал Калмыков. — На хрена тогда ты со своими сотрудниками, если пистолеты стреляют сами по себе

— Так тогда не только я на хрена, но и...

Закончить речь Евгений Михайловичу не удалось. Начальник особого отдела оказался политически безграмотным офицером, который думает, что......

Словом, давняя мечта Калмыкова о лекции, которую он так хотел прочитать Евгений Михайловичу и его сотрудникам, удалась.

Евгений Михайлович попытался реабилитироваться.

— Ну, не сам по себе, а это... сбой.

— Так ты ж говорил: сам по себе?

— Сбой!

Калмыков не хотел менять вопросы, а Евгений Михайлович ответы. Шеф оказался послабее Калмыкова, несмотря на многолетнюю практику допросов, потому что это был первый случай в его жизни, когда не он допрашивал, а его.

— А в кого стреляли? — мягко спросил Калмыков.

— Да ни в кого! — твердо ответил Евгений Михайлович.

Калмыков спросил еще мягче.

— Вы уверены в этом?

Евгений Михайлович ответил еще тверже.

— Абсолютно.

Со стороны этот разговор можно было принять за дружескую беседу хороших знакомых.

— А в кого метили?

В голосе Калмыкова завибрировали металлические нотки, которые стали пропадать в голосе Евгения Михайловича. Он уже понимал, к чему ведет Калмыков, но перехватить инициативу ему никак не удавалось.

— Да ни в кого!

— В этом Вы тоже уверены?

— Абсолютно.

— А почему промахнулись?

— Так если б мы знали...

Евгений Михайлович осекся, но Калмыков успел ухватить направление движения его мысли.

— Что, если б мы знали?

От допроса Калмыкова Евгений Михайлович начинал терять терпение, но вместо него он потерял голову, когда Калмыков подвел итог.

— Вы знали, что за дверью стоял начальник политотдела!

— Да, как я мог знать, если дверь была закрыта!

— Вам сообщили.

— Зачем?

— Чтобы Вы знали, кто стоит за дверью.

— Кто и как сообщил? По телефону.

— Нет. У Вас специальные методы.

Шеф понял, что Калмыков хочет повесить ему, если не заговор против высокого партийного работника, то, по крайней мере, покушение.

Неизвестно, как бы развивались дальнейшие события, если бы не приехал генерал Овсепян.