Убийцы и пистолеты стреляют сами по себе

Через несколько минут в кабинете появился Осташов. Евгений Михайлович выпроводил автоматчиков за дверь, достал лист бумаги из сейфа и протянул Осташову.

— Твой?

Осташов быстро пробежал глазами по листу.

— Не может быть!

Свои актерские способности Евгений Михайлович использовать не стал, поскольку произошедший ночью случай грозил не только Осташову, но и ему в первую очередь.

— Может, — сказал он, даже не выматерившись на Осташова, так как смягчить последствия случая в том плане, который уже разработал шеф, мог только Осташов.

— Два трупа. Муж и жена, а жена еще и беременна. Это же...

Актёрские способности все-таки прорвались. Шеф вскинул руки вверх. Этим он показывал, что там, на верху, все уже известно и нужно побыстрее соображать, как выходить из-под удара, а то, что удар может пройтись по погонам его и Осташова, ни тот, ни другой уже не сомневались.

— Да ведь я только вчера, — начал Осташов, — завербовал его.

— Придержи язык.

Виктор понял, что нужно выйти. Шеф о чем-то хотел договориться с Осташовым. Договорённости шефа и Осташова стали известны Виктору буквально через два часа, но их последствия он запомнил на всю жизнь.

Ситуация была для Виктора знакомой. Кто-то сбежал из части с оружием. Это случалось и при том не редко. От таких побегов страдали, как правило, немцы. Убийств немцев советскими солдатами с использованием оружия было не мало. Советская сторона и немецкая старались их скрыть. Порой это удавалось, но иногда убийство вызывало даже бунт целых деревень.

Местонахождение «бегунка» вычисляли буквально на второй, третий день, поскольку голод заставлял его взламывать магазины или грабить на дорогах. По этим «следам» и находили «бегунка». На его поимку направлялись автоматчики, БТР и даже два, три танка. Привлекались и немцы, но они подставляли под пули не людей, а собак. Овчарок.

Виктор ожидал Осташова, время от времени поглядывая на автоматчиков в БТР. Сидели они молча, сжав двумя руками автоматы. Понимали, что впереди не прогулка.

Из костела доносилась музыка. Штиммель играл на органе, но кроме музыки существовал другой мир, в который нужно было сейчас ехать и выбраться из него можно было либо живым, либо навсегда статься в нём.

БТР с автоматчиками шел впереди. «Опель» с Виктором и Осташовым за ним.

— Ну, сволота, — говорил Осташов. — Я тебе покажу.

Монолог был длинным и жестоким.

— А почему он сбежал? — спросил Виктор

— Да я откуда знаю. Я еще с ним не говорил, но поговорю. Вот сволочь. Два трупа и баба беременная. Два рожка. Шестьдесят патронов. Это шестьдесят человек угробить можно.

Виктор знал Осташова и то, что он нагнетал злость, настораживало его. Осташов умел беречь свои нервы и красавицу жену с длинной, до пояса, косой.

Небольшой лесок, которых находился возле деревни Хоенляйпиш, находился в оцеплении автоматчиков и БТР.

«Охота, — подумал Виктор, — начинается охота на человека. А если бы вместо того парня, там находился сын генерала Овсепяна? Все было бы также или по-другому?».

Виктор посмотрел на Осташева, который устанавливал пулемёт на бронетранспортёр.

— Осташов, — позвал Виктор, — а если бы там находился твой сын? Или сын генерала Овсепяна? Ты бы тоже устанавливал пулемёт?

— Заткнись, — отрубил Осташов. — Об этом мы с тобой поговорим, когда у нас будет время, а для того, чтобы оно было, я и устанавливаю пулемет. Ты пистолет и автомат на боевой поставь. Лучше будет.

Он соскочил с БТР и позвал майора, командовавшего рассредоточением солдат вокруг леска.

— Немцы с собаками выехали?

— Да.

Немцы в таких случаях привозили дюжину обученных овчарок. Ставили их на расстоянии десяти метров друг от друга и запускали в лес. Стреляй, не стреляй овчарки шли напролом и выходили на стрелка, а что оставалось потом от стрелка, лучше не говорить. Это случалось не раз. Только однажды, когда немцы привезли овчарок, и предложили одному генералу, который прошел всю войну, запустить собак, генерал отказался, сказав: я сам пойду к нему. Пошел, и вывел.

Осташов не нервничал. Он спешил.

— Где эта сволота? — спросил он майора.

— На полянке залег. Все время прямо и выйдете на него.

— Вы с ним переговаривались?

Снова однозначное «да». Чем оно было вызвано? То ли майор устал от нервного напряжения, то ли страх сковывал его мысли, то ли ему не раз приходилось участвовать в таком деле. По крайней мере, то, что сбежавшие стреляли и в своих, ему, видимо, было известно.

— Он что — ни будь, отвечал?

Задав этот вопрос, Осташов отвёл майора в сторону. О чем они говорили, Виктор не услышал, но, судя по лицу Осташова, разговором тот остался доволен.

— А теперь вперед. Поговорим!

Осташев выгнал солдат с БТР, взял автомат у одного и запрыгнул в БТР, Виктор за ним. Реакция Осташова была неожиданной.

— А ты зачем? — заорал он. — Под пулю хочешь. Я сам.

— Только вдвоем, — ответил Виктор.

— Да, на хрена, ты мне нужен, — орал Осташов.

Он старался выгнать Виктора с бронетранспортера, а это настораживало.

— Ты что и вести БТР будешь, и стрелять?

Таким разъяренным Осташова Виктор еще не видел. Осташову пришлось смириться, поскольку непонятная ссора между ним и Виктором стала вызывать недоуменные взгляды офицеров.

БТР прошел через чащобу кустарников и остановился, когда Осташов увидел прапорщика, сидевшего на полянке и стаскивавшего сапоги. Рядом валялся автомат. Прапорщик не вскочил. Поднял голову, потом опустил и снова принялся стаскивать сапоги.

— Не пугай его, — сказал Виктор, — парень, видимо, понял, что из леска ему не выбраться. Мы его живьем возьмем.

— Ты свое видимо оставь при себе. А, ну встать, — заорал Осташев, — автомат в сторону и ко мне. Руки подними вверх. Да, ближе, ближе. Не бойся. Стрелять не будем.

То, что произошло дальше. Виктор не ожидал. Прапорщик, оставив автомат, с поднятыми руками направился к ним. Одна нога была в сапоге. Он прихрамывал. Другой сапог он вместе с портянкой нес в руке и все время смотрел на Осташова, то и дело, вздергивая рукой вверх, в которой он держал сапог и портянку.

Осташов вскинул автомат и трижды прицельно выстрелил в него. Прапорщик стал заваливаться на бок, не переставая вздергивать вверх рукой с зажатым сапогом и портянкой.

Виктору показалось, что было не три выстрела, а тридцать три. Он попытался броситься на Осташова, выбить автомат, но ноги словно приросли. Вместо броска он с недоумением, перемешанным со страхом, посмотрел на Осташово.

— Ты что сделал, — охрипшим голосом спросил Виктор. — Он же шел сдаваться и не думал стрелять.

— Он не думал, зато я думал, — ответил Осташов, — а думать нужно всегда, даже если тебя пирогами угощают.

Он выскочил из БТР, вынул из кармана платочки, завернул в них руки, взял автомат прапорщика и трижды выстрелил в БТР.

— Теперь порядок, — сказал он. — Парень стрелял в нас, а я отбивался. Кто первым стрелял, а кто последним, ни одна собака не докажет Человека нет и дела нет. Это мой агент, которого я вчера завербовал, — зло пояснил он Виктору. — Если б я его не убил, он на следствии сказал бы, что он мой агент, а что бы мне навесили. Ты кого вербуешь. Тех, которые убегают и в немцев стреляют. И по моим бы погонам прошлись, да и по погонам Евгения Михайловича тоже. Козел. Оставил записку: хочу служить Советскому Союзу, и умотался из части.

Два трупа за ним. Три. Пусть теперь послужит Богу. Тебе поясню. Никому не слова. Скажешь, что прапорщик первый начал стрелять. Вон и отметины на БТР. Будешь, говорить обратное, для тебя хуже, потому что твои слова против моих слов и шефа. Дело мы его с Евгением Михайловичем сожгли. Никто не узнает, что он был нашим агентом. Вот такие дела. То, что сбежал, пусть отвечает командир части. Мы чистые. Понимаешь чистые. Немного пыли, но стряхнем. Если бы мы его взяли живым, то немцам пришлось бы объяснять, что он свихнулся, а для них больше успокоения в мертвом русском, чем в сумасшедшем. Они довольны нашей кровью, а не нашими отговорками.

Осташов был прав в одном. Всех, сбежавших из воинских частей, расстреливавших гражданское население, объявляли психически больными и отправляли в Союз.

— Ну-ну, — Осташов потрепал Виктора, который никак не мог прийти в себя от такого поворота событий. — За ним же кровь, а не конфеты и пряники. Я же не невинного убил, а того, кто сам убивал. По-твоему, нужно было брать его живым и тащить на суд, а что было бы на суде. Вечная психиатричка. Представь, как это здоровому мужику всю жизнь просидеть среди дураков. Вот, если бы это тебя коснулось, то, чтобы ты выбрал. Конечно, психиатричку. Надежду на то, что когда-нибудь, да выйду, а до когда-нибудь ты бы уже дураком стал. Ты постепенно сходил бы с ума. При том не просто сходил бы с ума, а с пониманием, что ты сходишь с ума. Поставь человека перед выбором: пытки или расстрел. Выберет пытки, а когда его начнут пытать, выберет расстрел. Интеллигенты горланят о выборе, но когда такого горланящего интеллигента начнет медленно и долго жевать крокодил, он будет горланить о другом: быстрее жуй, живьем, всего и сразу. Хреновая философия? Да это не философия. Это человеческая природа боли и терпения. Страдать и мучиться, пока хватает терпения, а когда терпения нет, то..., — Осташов развёл руками. — Отвлеклись и довольно.

— Тебя с шефом связывает кровь этого парня, — сказал Виктор.

— Может, поговорим еще о совести?

— Шеф организовал, а ты убил.

— Вот и скажешь Овсепяну. Так и так, товарищ генерал. Евгений Михайлович организатор, а Осташов — исполнитель. Организатору дают больше, исполнителю меньше. Поехали, он пусть лежит. Солдаты заберут. Смотри только в истерику не ударься, а то подумают: особист из-за страха чокнулся.

— На шефе и тебе кровь этого парня, — твердил Виктор.

— Послушай, — шёпотом сказал Осташов. — А то ведь я и тебя. Скажу он уложил тебя. — Он сделал движение рукой в сторону автомата прапорщика.

— Не успеешь.

Окончание следует.