Тепло ли тебе девица... (Снежа)

Припозднившиеся утки наконец улетели, и толпы шумных детишек с суетливыми мамашами отстали от озера. Теперь здесь было тихо и сумрачно — как я и люблю.

Снег уютно похрустывал под сапогами под пустые мысли, и ноги сами несли по давно привычным тропам, сейчас изрядно заметенным. Третий день шёл снег, которого все так ждали. Ноябрьские голые продрогшие пейзажи утомили и хотелось белого сверкающего великолепия. И вот оно, словно услышав невысказанные молитвы, пришло и укрыло город своим одеялом, скрывая неоконченные ремонты, грязь, слякоть, беды и обиды. Запахло Новым годом и верой, что вот на этот раз будет как-то по-другому.

Мне было хорошо. Грустно, но хорошо. Я посмотрел в тёмное небо с единственной звездой — она не падала — просто была. Безразлично голубовато помигивала, как делала это миллионы лет. Да и не звезда это — Венера. Пожелать что-нибудь назло? Мол, все вот падающие звезды, а я целую планету попрошу. А чего? А сам не знаю — чего-нибудь. Лишь бы не бежать опять в колесе.

Я остановился и стоял минут десять, глядя на эту далекую точку в небе, пока пальцы ног не стало покалывать. Все-таки морозец стоял ощутимый — еще днем были комфортные минус пять, которые к девяти вечера превратились в зимние минус десять.

Разрывая связь с Мирозданием, повернулся обратно к Городу — над верхушками елей торчали свечки домов, пролетел, мигая огнями, самолет, а над неспящим центром небо было малиново-желтым. Все сказочно-задумчивое настроение сдуло как рукой — завтра на работу в колесо.

Быстрой походкой я пошел мимо озера к выходу из парка.

И было бы все хорошо. И ушел бы спокойно. И провел три недели до Нового года как обычный человек.

Если бы не захотелось в последний раз глянуть на темный зимний лес, на лапы елей с шапками искрящегося снега, на холодное иссиня-чёрное небо.

Обернулся. Да только увидел не то, что хотел. В белом покрывале на озере темнела рваной прорехой полынья. А в ней кто-то определенно был — у берега было совсем мелко и этот кто-то не смог до конца уйти под воду — руки и голова торчали из-под тонкого льда.

«Беги отсюда» — тут же вылезло подсознание, которое сразу представило, сколько проблем принесет героизм.

«А вдруг решат, что это я», — думал, оскальзываясь и хватаясь за редкий кустарник, спускаясь к кромке льда. В воду лезть не пришлось — удалось ухватить утопленницу за руку и втащить на снег. На удивление, это оказалось не просто — не пускала вода. Как из студня тащил.

«Да отдай же ты!» — мысленно рявкнул я, сильно, но аккуратно, дергая на себя тело. И озеро сдалось.

На снегу распласталась девушка. Включив фонарик, я осмотрел её. Лет двадцати восьми. Зрелая женская красота. Когда была жива, наверняка привлекала множество взглядов. Немало этому способствовали нежно-голубые удивительно красивые длинные волосы, сейчас пуском водорослей рассыпавшиеся вокруг головы. Никаких украшений, хотя очевидно, что были — уши проколоты, на пальцах — следы от колец. У меня у самого такое есть от обручального — за полгода еще не разгладилось. Ограбили и бросили в озеро? А одежда? Неужели не побрезговали забрать абсолютно всё? Хотя, почему бы и нет — девушка на вид была ухоженная, с идеальной кожей и подтянутой фигурой. Явно не секондхэнд носила. А ещё — вокруг не было следов кроме моих. И мог бы поклясться — когда я тут шел двадцать минут назад полыньи не было!

Оставив мысли о мистике на потом, набрал «112» . Быстро рассказав, как добраться до места трагедии, пообещал ждать и стал ждать. Вопрос оператора: «Пульс есть?» ввел меня в ступор — ну какой пульс у человека с белой как снег кожей?

А он был! Как так? Я крикнул в телефон, что есть, сунул его в карман и принялся сдирать с себя куртку.

С трудом упаковав не самую миниатюрную девушку в пышущий теплом пуховик стал ждать медиков.

Прождав пять минут и так не услышав сирен, поднял тело и потащил к себе домой, благо было совсем недалеко — туда приедут.

В квартиру её втащил уже на морально-волевых — совсем от нагрузок отвык, и как был, в сапогах, поволок в спальню. Выцарапал из куртки и рывком водрузил совсем уже неподъемное тело на кровать. При ярком свете было видно, что кожа у неё не такая и равномерно-белая — она шла пятнами оттаивая, словно замороженная курица, подставленная под струю воды. Накрыл сотрясаемую ознобом девушку всеми одеялами что были, даже куртку сверху пристроил и побежал на кухню чайник ставить и с грелкой что-то придумать. Снова набрал «112». Сообщил свой адрес. Сказали, что бригада отправлена и ей сообщат, куда теперь ехать.

Метался, ногти грыз, а потом вспомнил, как полярников отогревали. Разделся и к ней под одеяло. Прижался, отдавая все какое было тепло — а она ледяная до одури. Первое касание — как мокрой рукой за льдышку ухватился — приморозило до боли и не оторваться. От такого соседства тут же захотелось в туалет. Но я лишь сильнее прижался к ней с одной только мыслью: «Если не спасу, то это со мной до конца жизни будет и придётся квартиру продавать».

На удивление, способ помог — деревянная кожа стала мягчеть. Пульс сделался ровный, отчетливый — тук, тук, тук. Губы чуть порозовели и уши. Дыхания я все еще не мог различить — но, раз сердце бьётся, значит должно быть дыхание же? Она вдруг дернулась, словно пытаясь устроиться поудобнее, чуть наваливаясь на меня грудью. И я впервые ощутил, что со мной рядом не просто человек, а очень красивая молодая девушка.

К счастью, щелкнул закипевший чайник. С пылающим лицом выскочил из-под одеял и сбежал от греха.

Когда я вернулся с налитыми горячей водой полторашками от пива, девушка посапывала, свернувшись калачиком, подложив руки под щеку.

Я обложил ее бутылками, вытер волосы полотенцем до суха и ушёл на кухню. Нужно было выпить чего-нибудь горячего и успокоится.

 

Медики приехали через три часа, когда я, клюя носом, смотрел что-то по кухонному телеку.

— Где труп? — подвинул меня с дороги крупный парамедик в синей форме и маске, спущенной на подбородок, пропихиваясь в квартиру.

— Нету трупа, — по-дурацки растянул улыбку я. — Есть живая девушка. Вам что, не сказали, что пульс есть?

— Нас на труп вызывали, — отрезал мужик.

— Откачал, — повинился я.

— Утопленница?

— Утопленница. Только явно не сама — я думаю, ее ограбили и в озеро сбросили, но не учли, что там мелко совсем — вот голова и рука над водой торчали и...

— Это полицаям все расскажешь. Мне это не интересно.

Он сам нашел дорогу в комнату, за ним шел второй санитар с чемоданом. По-хозяйски сдернул одеяла, откинул бутылки.

— Пульс четкий, наполнение хорошее, — снимая стетоскоп, продиктовал он санитару. — Давление: восемьдесят на шестьдесят.

Покрутил ее голову в руках, осмотрел пальцы рук, потом — ног. Попробовал разбудить.

— Девушка, девушка, — своими огромными лопатообразными ладонями он слегка похлопал её по щекам.

— Дайте поспать, — буркнула она еле слышно и не открывая глаза.

— Понятно. Пиши: обморожение первой степени, признаки сухого утопления, наблюдение на участке, госпитализация не требуется.

— Как фамилия? — обратился ко мне санитар, споро заполняя бумаги.

— Чья?

— Обоих, — хмыкнул врач, укрывая вновь задрожавшую девушку одеялом и возвращая бутылки на место. — Вы бы хоть ей трусы одели.

Я виновато утер нос пальцем.

— Фамилия моя Искоренев Александр Юльевич, восемьдесят седьмого года рождения, а её не знаю — на месте ничего не было кроме, собственно, неё.

— Юльевич, — ухмыльнулся санитар, — полицию-то вызывали?

— Я думал, диспетчера сами вызовут.

Врач скептически хмыкнул.

— Вообщем, всё с ней нормально. Есть легкое обморожение пальцев ног — ничего критичного. Нужно будет мазать любым жирным кремом. Обильное теплое питье, покой и тэ пэ. Труповозка тут явно не нужна, — впервые улыбнулся мужик.

— И слава богу.

— А полицию всё-таки сходите — опознать же нужно.

— Проснётся, сама расскажет, — пожал я плечами.

— И не шалите, — погрозил мне врач, — мы сообщим в полицию о вызове и, если девушка потом заявит о сексуальном насилии или домогательствах, как думаете, кто будет первым и единственным подозреваемым?

— Да понятно — пальцем не трону.

— Ничем не трогайте, в том числе, пальцем — спасли жизнь и ладно. Может и обойдётся без претензий. Время сейчас такое — добро обесценилось. И молодец вы — многие бы мимо прошли.

Врач пожал мне руку. Санитар просто попрощался. Я всучил им по «Метелице», и они ушли.

В полицию всё же позвонил, Сказали, чтобы сами к ним пришли, как очнется. Придём, чего уж.

Долил в бутылки кипятка, спер одно одеяло у незнакомки и завалился спать на диван.

 

Мерзкое «пипипи» выдрало меня из тенет морфея и вспомнил, что кое-кому на работу. Но кто-то не мог бросить кое-кого одну. Кого бы попросить с ней посидеть? В голову ничего дельного не пришло. Поэтому дождавшись семи утра, я позвонил начальнику, как мог, объяснил ситуацию и попросил отгул. Начальник мне абсолютно не поверил, но отгул в счет отпуска разрешил. «Чтобы завтра, как отпустит...».

Вероятно, должно было отпустить похмелье. А вот отпустит ли меня красавица с голубыми волосами? Надеюсь. Я вдруг понял, что не хочу приключений, таинственных происшествий и прочих чудес.

Девушка спала спокойно — напрасно полночи бегал проверял. Удачно найденная пачка завалявшихся взрослых пеленок, оставшихся от отца, спасла меня от необходимости перестилать всю постель посреди ночи.

Под утро она наконец совсем согрелась, перестала дрожать, порозовела и даже скинула с себя часть одеял. Трусы я все-таки, поколебавшись, надевать ей не стал — положил рядом комплект чистой одежды и на этом посчитал свой долг исполненным.

В полдень позвонили из полиции. Женщина со строгим безжизненным голосом убедилась, что девушка все еще у меня, живая, всё еще спит и все еще мне не известны её имя и фамилия. Как оказалось, никто о пропаже подходящей по описанию девушки не заявлял. Пообещал, что, когда проснётся, спрошу. Спросил, приедет ли кто-то. Мне сказали: «Конечно». И бросили трубку. Вот и поговорили.

А она всё спала и спала. Улыбалась чему-то во сне, вольно раскинувшись на моей кровати. И я тоже улыбался, глядя на неё, хотя чему и сам не до конца понимал. Чудо? Чудо.

А еще, я точно для себя отмел все версии с русалками и прочими сказочными существами — отросшие корни волос оказались вполне себе обычного пшеничного цвета. Ну и ещё кое-где волосы были пшеничные. Короче — не мавка. Обычная девушка, которая совсем скоро уйдет из моей жизни.

Глядя на красивое лицо, в котором не получалось при всем старании найти ни единого изъяна, я одновременно хотел этого и не хотел. Не удержавшись, все-таки сфотографировал её себе на память. Только лицо — без остальных подробностей, скрытых одеялом. Вряд ли она потом, после пробуждения будет в настроении фотографироваться.

 

Сон становился все более беспокойным. Все чаще она ворочалась, шебаршилась и вертелась. Мне пришла в голову здравая мысль.

Через полчаса серьезный не по годам доставщик притащил большой пакет с заказами.

Мои трусы и футболку на стуле у кровати сменили женские трусы, майка и спортивный костюм. Само собой, верхнюю одежду не брал — приедут за ней и привезут.

Успокоившись, ушел готовить. Голодная проснётся же.

 

И вот, когда уже всё давно было готово, а за окнами снова начало темнеть, в спину мне прозвучал вопрос:

— Вы кто?

— Искоренев Александр Юльевич, восемьдесят седьмого года рождения. А вы?

Я повернулся к ней. Голубой костюм прекрасно сочетался с голубыми волосами и голубыми глазами. Кстати, был уверен, что они голубые. И эти чудесные глаза сейчас пристально на меня смотрели. Ни грамма страха, волнения — словно и не было этих странных суток.

— Я... — и тут уверенность дала сбой. Она осела на табуретку и, словно приглашая к беседе, задала риторический вопрос: — Так, а кто я?

— Вы вообще что-то помните?

— Помню, как меня какой-то мужик крупный синий ворочал, как ты мне пеленки подсовывал, бутылки горячие помню и что жарко было всю ночь. Всё.

— Мда. А что вчера было? Озеро, парк?

— Какое озеро?

— Холодное озеро.

— Не помню. Видимо временная амнезия.

— Ух, какие слова сложные, — улыбнулся я. — Значит, скоро всё вспомните.

— Куда я денусь. Че там поесть у тебя?

«Тебя». Как быстро она перешла на «ты». Мне почему-то это не очень понравилось — а где пиетет и почтение к Спасителю?

— Лазанья — жирно, сытно, вкусно.

— А компот? — глаза ее смеялись.

— Вино? Ну... Чего-то я не подумал — я вообще не пью.

— Чай-то хоть предложишь девушке?

— Предложу. Кофе есть еще, — показал я банку.

— Растворимый, — перекосило её. — Нет, благодарю. Сахара два и можно я кружку выберу?

Конечно можно. И конечно она выбрала кружку бывшей жены, которую я той дарил в свое время и которую та демонстративно оставила, когда съезжала.

Мы ели молча и жадно, изредка переглядываясь. Я — откровенно любовался очень красивой девушкой, подобных которой я и не видел никогда. А она — пытаясь во мне найти ответы на явно мучающие ее вопросы.

— Вкусно. А теперь давай рассказывай, чего-такое вчера было.

И я рассказал всё, начиная с увиденной торчащей вверх руки и пучка голубоватых волос, и заканчивая тем, что я отпросился на один день и как бы нужно бы её вернуть — явно же кто-то беспокоится.

— Да кому я нужна, — махнула она рукой.

«Мне нужна» — чуть не вырвалось у меня. Хотя это была бы еще пока ложь. Но через пару дней рядом — смогу ли я без неё? Уже сейчас в сознании что-то давно забытое начинало шевелиться и ворочаться, а в груди наливался свинцом небольшой, но грозящий вырасти, свинцовый шар. Меньше всего хотелось мне сейчас влюбляться — это отвратительное чувство, ведущее в итоге лишь к страданиям и тяжелым горьким самокопаниям. А у меня отчет годовой через неделю. Да и рылом не вышел в таких влюбляться.

Она, будто читая мои мысли, покивала головой, мол да, не вышел. И выдала.

— Пошли на место преступления — может чего вспомню.

— А в чем ты пойдешь?

— Сейчас найдём.

С восхитившей меня самоуверенностью, она пошла рыться в моих вещах и вскоре нашла старые лыжные штаны, свитер и легкую демисезонную куртку.

— Пойдет — мы ненадолго. А если что — снова бутылками отогреешь, — рассмеялась она.

«Ну хоть как я её грел по-полярниковски не помнит» — облегченно подумал я.

И мы пошли. Очень хотелось взять её за руку — я даже попытался. Но она так акцентированно и доходчиво дернула плечом, что я выбросил это желание из головы до лучших времен.

— Вот тут я тебя нашел, — ткнул я в полынью перчаткой. — Вон следы, где ты лежала в снегу.

Она аккуратно спустилась к воде и заглянула в неё. Потом мы тщательно осматривали снег вокруг — но ничего не нашли.

— Ну как — что-то вспомнилось?

— Ничего, — девушка выглядела расстроенной, плечи ее поникли. — Я думала, что приду и сразу вспомню. Куда и зачем шла, как оказалась в озере. Ну и кто я.

Обнять? Самое время, пока она потеряно разглядывает носки валенок, грустно повесив нос и опустив плечи. Почти решился, но ограничился лишь словами утешения:

— Завтра в полицию сходим — по фото найдут. Не беспокойся — все-таки не в каменном веке живем.

— Ага, поздний кайнозой, железный век, — буркнула она.

— Скорее, кремниевый.

— Пофиг. Пошли домой — я замерзла.

И мы пошли домой.

Спал я на диване.

 

А утром ушел на работу, оставив ей второй комплект ключей и взяв с нее обещание, никуда не уходить и никому не открывать.

 

Пока меня не было, девушка прибралась в квартире, отмыла всю грязь и встретила меня на пороге с тряпкой — пыль вытирала. За ее спиной пахло горячей едой. У меня даже слеза выступила — успел по такому соскучиться. Она моего состояния не разглядела, а кинулась одеваться — нужно было успеть в участок.

Мы написали заявления. С нее взяли отпечатки пальцев, сфотографировали. И отпустили. Мы еще с час гуляли по ярко освещенным улицам, я купил ей корндог и кофе. Она была счастлива и в ее прекрасных глазах сияли отражения витрин и гирлянд. И так мне было хорошо, что я все-таки схватил ее за руку и затащил в ТЦ. Она, конечно, руку вырвала и очень недобро на меня глянула. Но я быстро испуганно ткнул в вывеску «Снежная королева» и «Обувной мир». Девушка скептически оценивающе меня рассмотрела.

— Да есть у меня деньги, — обиделся я. — Нормально я получаю. Просто не трачу.

— Я отдам.

— Само собой.

Старые вещи отправились в пакет, а моя снегурка шла домой в очень идущем ей приталенном голубоватом пуховике с пушистым капюшоном, белоснежной пушистой шапке с помпоном и сияющих новизной сапожках на неслабом таком каблуке. И да, вслед ей оборачивались. Я чувствовал, как она купается в этих восхищенных, бросаемые украдкой или в открытую, мужских, да и женских, взглядах. Я с мешком старья и в своей старой любимой куртке, разменивавшей второй десяток, смотрелся рядом как бомж, зачем-то увязавшийся за представительницей «золотого миллиона». И мне от этого было очень грустно. Я приотстал и шел чуть сзади, делая вид, что мне просто в ту же сторону.

 

Ни через неделю, ни через две, ни в одной базе, ни в одной сводке, мою спасенную так и не нашли. Объявили всероссийский розыск. Сказали ждать месяц — уже во всю гремели новогодние праздники, и никто толком не работал.

А я этому был безумно рад — ибо пока Снежа, как мы договорились её временно звать, в прямом смысле искала себя, я мог быть с ней рядом. И чтобы быть рядом, мне пришлось соответствовать. Я приоделся, постригся впервые за много лет в парикмахерской, а не у соседки за стольник. Купил ноутбук и телефон Снеже — «подарок на Новый год». Она даже меня поцеловала «за всё» в щеку.

Да что уж говорить: влюбился по уши. Ловил её взгляды, дыхание, слова, жесты. А она терпела, хоть ей не особо нравилась моё навязчивое внимание — понимала, что ей пока некуда деваться. И от того, что я это отчетливо понимал, но при этом не находил в себе сил быть менее влюбленным, я злился на себя и чувствовал себя растянутым на дыбе, где в одну сторону тянули похоть и любовь, а в другую — здравый смысл и гордыня. Силы пока были равны — я отпустил рулевое весло и просто плыл по течению.

— Можно я возьму твою фамилию? — однажды заявила она. — Мне тут работу хорошую предложили. Нужен паспорт.

— Замуж за меня всё-таки решилась?

— Щаз, — засмеялась она. — Саш, ты уже может успокоишься?

У нас уже был разговор, где я на коленях стоял перед ней, признаваясь в чувствах. Но она тогда не сказала ничего — просто посмотрела и ушла телевизор смотреть. А я потом два дня придумывал способы самоубийства, чтобы наверняка и не откачали.

— Нет, не успокоюсь.

— Вот поэтому мне нужна эта работа. А откажешь, возьму себе фамилию Джондоу.

Я оценил шутку — ее энциклопедические знания во всех сферах меня всегда поражали.

— Лучше уж мою.

— Решено — буду Коренева Снежанна Александровна. Не против?

— Нет.

Больше мы в тот день не разговаривали.

Паспорт она получила быстро — сработали какие-то неведомо когда заведённые связи. И на работу ее приняли без проблем. Я мучался ревностью прекрасно понимая, почему ей так все легко дается. Но сделать ничего не мог. Как и высказать всё, путая слова с эмоциями — иногда, лучше промолчать, чем потом всю жизнь сожалеть о словах-неворобьях.

А потом, в самый канун Нового года, её не стало.

Я вернулся домой — там было чисто, пусто, ещё пахло её духами, а на зеркале была записка:

«Я вижу, как ты мучаешься. Но не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Прости. И не ищи меня — у меня уже всё хорошо. Спасибо, что спас. Ключи у Анны Степановны. Снежа».

«Уже всё хорошо». У неё. А у меня уже всё плохо. Сомнамбулой, постучался к соседке, забрал ключи. Закрыл дверь и, как был, с ёлкой и мешком игрушек, ушел в парк. Елку тут же вручил какой-то молодой паре с детьми.

У озера никого не было. Полынью давно замело, а вокруг была настоящая зима с непролазными сугробами и пушистыми елями. Выбрал одну — самую красивую, с отливающим голубым иглами, и украсил игрушками из пакета. Получилось красиво. Я плюхнулся в снег рядом и открыл шампанское.

— Сука ты, — сказал я Венере, ярко светившей посреди темного неба. Она, конечно, ничего не ответила — какое ей дело до человека с разбитым сердцем.

Я отхлебнул ударившегося в нос пойла и откинулся в снег. Лёжа в сугробе, глядя на голубоватую точку, тихо сказал:

— Пусть меня тоже кто-нибудь спасёт.

И прикрыл глаза.