Немного по Чехову

На теме «тараканства» нашего классика кто только не оттоптался. С тех самых пор, как некий заморский исследователь покопался в его письмах и выпустил свою сенсационную книжонку, периодически о ней забывают, но через год вспоминают снова. Но мало кто замечает, что Чехов был из купеческой семьи и среды, где было принято приобщать детей к миру взрослых через бордель. Удивительно в этом во всем не то, что у Чехова оказались грязными носки, а что вообще появился и вырос такой Чехов, который всю жизнь превозмогал в себе купца через искусство. Но людям, конечно, плевать на это все, им интересней примерять гения к горшку. Об этом лучше Пушкина никто не написал. Из письма Пушкина к Вяземскому:

Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? черт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением. Поступок Мура лучше его «Лалла-Рук» (в его поэтическом отношенье). Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе. — Писать свои Mémoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью — на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать — braver — суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно.

Пушкин и сам, опережая благодарных потомков, ни чуть не отрицал в себе земного и приходя к какой-то герцогине (не помню уже точно, у Вересаева надо искать) первым делом «отпрашивался на суденышко», тем самым оставив в свидетельствах современников точные данные на тему: а какал ли Пушкин?

Конечно, какал, господа. Не сомневайтесь. И Чехов какал. Какал и трахался. И Декарт какал. Я испражняюсь, значит, я существую. Другое дело, а сделали ли мы сами что-нибудь кроме этого?