У порога

Подарю 1000 литов тому, кто первый отгадает, о ком этот рассказ.

Исчезли с московских улиц противотанковые ежи, уже не копают оборонительные рвы в пригороде, после чего долго ноют натруженные лопатой руки. Прекратился жуткий вой сирен по ночам. Никому не надо пугаться, судорожно зевать, вылезая из кровати, бежать в забитое толпой уставших людей метро или, если дежурство, лезть на крышу, где приходится в грубых рукавицах орудовать тяжелыми щипцами, аккуратно подцепляя бомбы с зажигательной смесью и опуская их в бочки с водой.

Город ожил, наполнился людьми, в Москву возвратились эвакуированные в начале войны предприятия и учреждения. Уже несколько месяцев, как опять начались спектакли в Большом. Почти каждый раз аншлаг. Соскучившиеся по культурной жизни москвичи набиваются в зал, а те, кому не повезло — спрашивают лишний билетик у входа между колоннами. Вернулся из Нижнего Тагила и он.

Весна сорок четвертого началась в столице внезапно. Совсем еще недавно дни были пасмурные, без солнца, а обувь, и так давно разбитая, промокала в грязной снежной каше, размазанной по тротуарам. Но все это уже неважно сейчас, когда деревья во дворах и на бульварах выбросили пухлые клейкие почки, и в московском воздухе чувствуется предвкушение и ожидание: теплых дней, лета, хороших вестей с фронта.

Весна, шестнадцать лет, экзамены на аттестат, на год раньше, чем у одноклассников, предчувствие важных событий. Совсем скоро уже все в его жизни переменится. Закончится тусклое, не представляющее интереса бытие, когда живешь только мечтами: о далеких странах, невероятных приключениях, интересных встречах. И ждешь, все время ждешь, когда же надежды, наконец, станут явью. Теперь все будет по-другому.

На Тверском бульваре у памятника Тимирязеву сидели двое юношей, совсем обычных, московских, в тесноватых поношенных пиджаках. Любопытными взглядами провожали фланирующих под руки девушек и молодых мамочек с колясками, заполнивших бульвар по случаю хорошей погоды.

— Эдик, тебе какая девушка больше всех нравится?

— Та вон, в зеленом берете, видишь, с подружкой болтает и на нас посматривает?

— Хочешь, попробую ее адрес узнать, слово о тебе замолвлю?

— Не стоит, кто я для нее — человек ниоткуда.

— Ну, мы не ключ от спальни собираемся просить.

— Смотри, какие разряженные старые клячи идут, в шляпках.

— Ага, со стариками-разбойниками. Слушай, а ты в мореходку точно уже решил?

— Да, письмо в Одессу написал.

— Ты ж писателем хотел стать, отказался уже от своих обетованных небес?

— Почему, я же должен знать, о чем мне писать, опыта поднакопить, впечатлений.

— А стихи, твои стихи, хотел же кому-то показать?

— Показал.

— И что, получил предсказание?

— Не понравились. Подражательные, говорят.

— Жестоко. Не расстраивайся, в тихих омутах, знаешь...

— Знаю, лягушки романсы поют. Да не утешай ты меня, сам разберусь. А ты, Коль, что дальше делать будешь?

— Я буду поступать во ВГИК. На экономический. Моя дорогая Елена Сергеевна так хочет, мама.

— А что это?

— Институт Кинематографии. Может, и ты со мной?

— Нет, это не для меня. Это не профессия, карнавальная ночь какая-то. Я — в мореходку.

Так на старинном Тверском бульваре за год до окончания войны мирно беседовали двое мальчишек. Как другие мальчишки, десять, двадцать лет до них, или годы спустя, сейчас. И все в их жизнях впереди: дороги, вокзалы, романы, забытые мелодии. Еще каждый из них найдет свой собственный зигзаг удачи и получит ироничные ухмылки судьбы. Но пока они греются на весеннем солнышке и ничего о себе не знают.