Страстям все классики покорны (окончание)
Впервые Чехов посетил бордель в тринадцатилетнем возрасте и не стал, подобно Льву Толстому, проливать слёзы по сему поводу. В дальнейшем он с удовольствием прибегал к услугам проституток, предпочитая их приличным женщинам. «Роман с дамой из порядочного круга — процедура длинная, — писал он Суворину. — Во-первых, нужна ночь, во-вторых, вы едете в Эрмитаж, в-третьих, в Эрмитаже вам говорят, что свободных номеров нет, и вы едете искать другое пристанище, в-четвёртых, в номере ваша дама падает духом, жантильничает, дрожит и восклицает: «Ах, боже мой, что я делаю?! Нет! Нет!», добрый час идёт на раздевание и на слова, в-пятых, дама ваша на обратном пути имеет такое выражение, как будто вы её изнасиловали, и всё время бормочет: «Нет, никогда себе этого не прощу!»
После смерти Чехова его сестра Мария Павловна старательно вымарала многие пассажи из писем и дневников писателя, ибо тот не делал секрета из своей интимной жизни — однако не до всего смогла добраться её рука. А в конце семидесятых годов прошлого века в СССР вышло постановление Политбюро «Против опошления и дискредитации Чехова». И лишь после падения советской власти всё вернулось на свои места, и из Антона Павловича перестали делать сусальную икону субтильного интеллигента, в котором всё было ханжески прекрасно.
Его повсюду окружали восторженные поклонницы, многие были готовы бежать к нему по первому зову. Сестра писателя называла их «антоновками». Когда Чеховы отдыхали в деревне, Мария Павловна при виде очередной посетительницы говорила:
— Вон твоя антоновка пришла!
И Антон Павлович выходил из дома, чтобы отправиться с дамой на прогулку в поля.
Впрочем, с некоторыми из «антоновок» закручивались более или менее продолжительные сюжеты. Например, писательница Лидия Авилова поддерживала связь с Чеховым более десяти лет и была готова уйти от мужа, но Антон Павлович этого не хотел. «Жизнь без тебя, даже без вести о тебе, больше, чем подвиг, — это мученичество, — призналась она в рассказе "Забытые письма". — Я счастлива, когда мне удаётся вызвать в памяти звук твоего голоса, впечатление твоего поцелуя на моих губах... Я думаю только о тебе». По её заказу ювелир изготовил брелок в виде книги с надписью: «Повести и рассказы. Соч. Ан. Чехова, стран. 207, строки 6 и 7». Содержание указанных строк таково: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми её». Этот брелок Лидия Авилова отправила Чехову.
Пятнадцатилетняя Елена Шаврова влюбилась в писателя, когда принесла ему на рецензию свой рассказ. Не рассчитывая на взаимность, она через пять лет вышла замуж за чиновника. А спустя ещё три года, приехав к родственникам в Москву, встретила Чехова, и между ними проскочила искра. Они сбежали в Ялту, где некоторое время прожили вместе. Затем Елена вернулась в семью, а их роман нашёл своё продолжение во взаимной переписке. И в рассказе «Дама с собачкой», прототипом героини которого послужила Елена Шаврова.
Художница Мария Дроздова, подруга сестры Чехова, долго и безответно влюблённая в Антона Павловича, тоже ни на что не рассчитывала, но всё же сумела добиться своего. Она знала о многочисленных связях писателя с другими женщинами, однако не испытывала ревности, считая вполне нормальным, что гений не принадлежит ей одной.
Александра Хотянцева, ещё одна художница, влюбилась в Чехова, когда гостила в Мелихове. Их связь была короткой, но позже Антон Павлович писал Александре трогательные письма.
Ещё была актриса Лидия Яворская, желавшая, чтобы Чехов писал для неё пьесы, и выставлявшая их отношения напоказ — оттого она скоро осточертела Антону Павловичу и была им покинута без малейшего сожаления. И Ольга Кундасова, крупнотелая и грубоватая, явившаяся прототипом Рассудиной в повести «Три года». И балерина Глафира Панова, по поводу коей Антон Павлович шутил, что «потратил половину состояния на мороженое», ухаживая за ней. И пианистка Александра Похлёбина, за худобу прозванная «Вермишелевой»: когда она приезжала в Мелихово, Чехов писал сестре, что гостья очень истерична, плаксива и угрожает убить себя от любви. И Нина Корш, дочь владельца частного театра, которая воспылала нежными чувствами к Антону Павловичу в двенадцатилетнем возрасте. Чехов ответил девушке взаимностью лишь спустя одиннадцать лет, и два года они были вместе, пока эту связь не разрушил роман писателя с Ольгой Книппер. Нина уехала с родителями во Францию, где родила дочь Таню — судя по всему, от Антона Павловича.
Во время своего путешествия на Сахалин Чехов делал остановки во многих городах и составлял краткие путевые заметки: «Вернувшись из домов терпимости. Противно. Два часа ночи», — делился он впечатлениями о Томске в письме Суворину. И ему же — далее по маршруту — расписывал щедрыми мазками картину экзотического приключения в Благовещенске:
«Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского, который, говорят, снялся на карточке с какой-то японской б... дью. Комнатка у японки чистенькая, азиатски-сентиментальная, уставленная мелкими вещичками: ни тазов, ни каучуков, ни генеральских портретов. На подушку ложитесь вы, а японка, чтобы не испортить себе причёску, кладёт под голову деревянную подставку. Затылок ложится на вогнутую часть. Стыдливость японка понимает по-своему: огня она не тушит и на вопрос, как по-японски называется то или другое, она отвечает прямо и при этом, плохо понимая русский язык, указывает пальцами и даже берёт в руки, и при этом не ломается и не жеманится, как русские. И всё время смеётся и сыплет звуком «тц». В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы. Кончая, японка тащит из рукава зубками листок хлопчатой бумаги, ловит вас за «мальчика» (помните Марию Крестовскую?) и неожиданно для вас производит обтирание, при этом бумага щекочет живот. И всё это кокетливо, смеясь и с «тц».
Возвращался с Сахалина писатель пароходом вокруг Азии. Во время захода судна в Коломбо Чехов осмотрел город, а на другой день отправился по железной дороге в Канди, древнюю столицу острова, после чего не преминул отчитаться в письме Суворину: «Цейлон — место, где был рай. Здесь в раю я сделал больше 100 вёрст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. Когда у меня будут дети, то я не без гордости скажу им: «Сукины дети, я на своём веку имел сношение с черноглазой индуской... и где же? в кокосовом лесу, в лунную ночь».
Весёлому времяпрепровождению пришёл конец, когда Чехов женился на актрисе Ольге Книппер. Он не стремился к браку и не переставал повторять об этом: «Роль мужа меня пугает, в ней есть что-то суровое, как в роли полководца. По лености своей, я предпочитаю более лёгкое амплуа». Но Ольга настаивала на определённости: «Я бы приехала к тебе, — писала она Чехову, — но ведь мы не можем жить теперь просто хорошими знакомыми, ты это понимаешь. Я устала от этого скрыванья, мне тяжело это очень, поверь мне». Опытная женщина, после двухлетних встреч, ухаживаний и переписки она сумела-таки дожать писателя. Ольга Книппер была последней любовью Антона Павловича; больной туберкулёзом, он понимал, что ему отмеряна недолгая жизнь, и венчание состоялось. Чехов, по рекомендации врачей переселившийся в Ялту, не мог долго оставаться в московском климате, а его супруга продолжала жить в Москве, поскольку не желала оставить сцену. Друзья писателя находили странным этот брак на расстоянии и недолюбливали Ольгу; многие утверждали, будто она вышла замуж за Чехова, чтобы играть в его пьесах главные роли и обеспечить репертуаром своего любовника Немировича-Данченко. Однако Ольга Леонардовна уверяла супруга, что с «бывшим» у неё всё кончено. Но действительно теперь в каждой чеховской пьесе, ставившейся во МХАТе, она играла главную роль.
«Он и она полюбили друг друга, женились и были несчастливы», — так можно охарактеризовать их супружество словами самого Антона Павловича. Все три года своего брака они прожили порознь. «Дусик, — писал Чехов. — Я не помню, брюнетка ты или блондинка, помню только, что у меня когда-то была жена». Немирович-Данченко отпускал Ольгу Леонардовну к мужу два-три раза в год на несколько дней. И ещё были нежные письма, которыми обменивались супруги.
Они хотели иметь детей, но первая беременность Ольги закончилась выкидышем, а позже, на гастролях в Петербурге, она неудачно упала и перенесла операцию, снова потеряв ребёнка. Чехов узнал об этом из переписки с врачом жены и, сопоставив сроки, понял, что ребёнок не мог быть от него... Ольга оставалась в тяжёлом состоянии, а Чехов, не сказав ей ни слова, уехал в Ялту. Лишь спустя несколько недель он отправил ей письмо, в котором обвинил её в измене, после чего объявил, что прощает супругу. В более ранних записях Антона Павловича есть строчки: «Изменившая жена — большая холодная котлета, которой не хочется трогать, потому что её уже держал в руках кто-то другой». Но это он писал, когда был намного моложе, а теперь обострившийся туберкулёз источил его, и жить писателю оставалось полтора года... Умер он всё-таки на руках Ольги Книппер, когда супруги находились на германском курорте в Баденвайлере. После такого финала не кажется удивительным, что в произведениях Чехова нет счастливых людей, и всё его творчество пронизано тоскливой безысходностью.
...Возможно, читатель спросит меня, к чему это я вдруг решился потревожить тени трёх столпов нашей литературы? Зачем в эту предновогоднюю пору извлёк на свет божий подробности их личной жизни? Не исключаю вероятности, что иным это покажется странным, но лишь затем, чтобы подпитать себя и других творческими надеждами. Ведь при всех амурных перипетиях ни одного из упомянутых выше писателей нельзя назвать в полной мере несчастливыми людьми. Ибо у них имелось нечто большее, нежели узкоэкзистенциальные радости и печалованья. Каждый подтвердил это своим творчеством, равно как и теми опосредованными интенциями, кои спустя годы подвигли меня к написанию сего скромного опуса.