Страстям все классики покорны (начало)

Когда Лев Толстой женился на Софье Берс, невеста шла под венец со слезами на глазах. Никто не знал, что накануне жених вручил наречённой свой дневник и заставил девушку прочесть те страницы, где описывались его любовные похождения — от первых сексуальных опытов до пьяных оргий с девками, кои он закатывал с друзьями-однополчанами. Граф руководствовался нравственными мотивами и не желал, чтобы между ним и восемнадцатилетней Софьей остались недоговоренности... Увы, последовавшая за этим первая брачная ночь его разочаровала, и наутро Толстой записал в дневнике:

«Не то!»

А его молодая супруга тоже изливала свои переживания на дневниковых страницах:

«Он целует меня, а я думаю: “Не в первый раз ему увлекаться”. Я тоже увлекалась, но воображением, а он — женщинами, живыми, хорошенькими».

Лев Толстой был старше Софьи Андреевны на шестнадцать лет и за плечами имел богатый опыт альковных похождений. Рано потеряв невинность, он воспринял это событие весьма драматически и описал его так: «Когда меня братья в первый раз привели в публичный дом, и я совершил этот акт, я потом стоял у кровати этой женщины и плакал». Затем посещения борделей сделались для молодого графа делом ординарным, и слёз уже не вызывали. Однажды он записал в дневнике: «Не могу преодолеть сладострастия, тем более что страсть эта слилась у меня с привычкою. Мне необходимо иметь женщину».

Разумеется, не только жрицы продажных утех заполняли жизнь Льва Николаевича. Было у него немало влюблённостей и романов. Один из них, с замужней крестьянкой Аксиньей Базыкиной, тянулся продолжительное время и закончился незадолго до свадьбы Толстого.

Подытожил своё бурное прошлое писатель следующим образом:

«В молодости я вёл очень дурную жизнь, а два события этой жизни особенно и до сих пор мучают меня. Эти события были: связь с крестьянской женщиной из нашей деревни до моей женитьбы... Второе — это преступление, которое я совершил с горничной Гашей, жившей в доме моей тётки. Она была невинна, я её соблазнил, её прогнали, и она погибла».

Супруга всегда страшно ревновала Льва Николаевича. Даже к своей младшей сестре, которая тоже жила в Ясной Поляне и, по мнению Софьи Андреевны, «втиралась слишком в жизнь Лёвочки». И уж совсем приблизилась она к умопомешательству, когда та самая Аксинья Базыкина стала приходить в графский дом мыть полы. В дневнике Софья Андреевна призналась, что была готова убить эту женщину:

«Я с таким удовольствием смотрела на кинжал, ружья. Один удар — легко. Я просто как сумасшедшая».

Семейная жизнь Толстых была непроста, полна размолвок, обид и скандалов. И в сущий ад она превратилась, когда Лев Николаевич написал тайное завещание, по которому авторские права на его произведения надлежало унаследовать не его супруге, а дочери Александре и другу писателя Владимиру Черткову. Узнав об этом из украденного у мужа дневника, Софья Андреевна стала закатывать Льву Николаевичу регулярные истерики, настроила против него детей и до того накалила атмосферу в доме, что восьмидесятидвухлетний Толстой бежал куда глаза глядят с пятьюдесятью рублями в кармане — в итоге простудился и умер от воспаления лёгких.

И всё же судьба хранила Льва Николаевича до преклонных лет, а ведь он имел шанс погибнуть гораздо раньше — на дуэли с Иваном Тургеневым. Конфликт между писателями вспыхнул, когда те гостили в имении Афанасия Фета — последний и оставил воспоминания о случившемся:

«...Зная важность, которую в это время Тургенев придавал воспитанию своей дочери, жена моя спросила его, доволен ли он своею английскою гувернанткой. Тургенев стал изливаться в похвалах гувернантке и, между прочим, рассказал, что гувернантка с английскою пунктуальностью просила Тургенева определить сумму, которою дочь его может располагать для благотворительных целей. “Теперь, сказал Тургенев, англичанка требует, чтобы моя дочь забирала на руки худую одежду бедняков и, собственноручно вычинив оную, возвращала по принадлежности”.

— И это вы считаете хорошим? — спросил Толстой.

— Конечно; это сближает благотворительницу с насущною нуждой.

— А я считаю, что разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену.

— Я вас прошу этого не говорить! — воскликнул Тургенев с раздувающимися ноздрями.

— Отчего же мне не говорить того, в чём я убеждён, — отвечал Толстой.

Не успел я крикнуть Тургеневу: “Перестаньте!”, как, бледный от злобы, он сказал: “Так я вас заставлю молчать оскорблением”. С этим словом он вскочил из-за стола и, схватившись руками за голову, взволнованно зашагал в другую комнату. Через секунду он вернулся к нам и сказал, обращаясь к жене моей: “Ради Бога извините мой безобразный поступок, в котором я глубоко раскаиваюсь”. С этим вместе он снова ушёл...»

Толстой и Тургенев разъехались по домам, после чего стали обмениваться письмами, в которых поочерёдно вызывали друг друга на дуэль. О накале страстей свидетельствовала Софья Андреевна Толстая:

«Л. Н. встал и уехал в Богослов, станция, находившаяся между нашим именьем — Никольским и именьем Фета — Степановкой. Оттуда Лев Николаевич послал за ружьями и пулями, а к Тургеневу письмо с вызовом за оскорбление. В письме этом он писал Тургеневу, что не желает стреляться пошлым образом, т. е. что два литератора приехали с третьим литератором, с пистолетами, и дуэль бы кончилась шампанским, а желает стреляться по-настоящему и просит Тургенева приехать в Богослов к опушке леса с ружьями.

Всю ночь Лев Николаевич не спал и ждал. К утру пришло письмо от Тургенева, что, напротив, он не согласен стреляться, как предлагает Толстой, а желает дуэль по всем правилам. На это Лев Николаевич написал Тургеневу: «Вы меня боитесь, а я вас презираю и никакого дела с вами иметь не хочу»...

Обмен письмами между Тургеневым и Толстым происходил ещё неоднократно. В итоге боевой пыл угас, и разум возобладал: писатели отказались от поединка, ограничившись тем, что условились никогда более не встречаться друг с другом.

Неудивительно, что Тургенев болезненно воспринимал всё, касавшееся его незаконнорождённой дочери. Слишком глубокими были душевные раны Ивана Сергеевича, и разбередить их могло любое неосторожно брошенное слово. Писателю смолоду не везло с женщинами его круга, и, живя в Спасском-Лутовиново, он пробавлялся тем, что периодически ходил на сеновал с местными крестьянками. Закрутил амуры и с белошвейкой Дуней Ивановой, которую подрядила для работы мать Тургенева, Варвара Петровна, а когда работница забеременела, решил на ней жениться. Однако мать воспротивилась браку, пригрозив любвеобильному чаду, что лишит его наследства. В положенный срок Дуня родила дочь Пелагею, которую у неё тотчас отобрали; взамен белошвейке назначили хорошее содержание и вскоре выдали её замуж.

Росла Пелагея среди крестьянской детворы в Спасском-Лутовиново, а затем Иван Сергеевич увёз её в Париж. Там у него начался роман с певицей Полиной Виардо, коему было суждено продлиться тридцать восемь лет и послужить причиной бесчисленных кривотолков. Писатель следовал за ней, замужней, подобно верной тени, и даже свою дочь отдал на воспитание в семью Виардо. Муж Полины не был ревнив, Тургенев подолгу жил у них в доме, и люди с недоумением обсуждали этот странный альянс, этот pas de trois, казавшийся верхом неприличия даже французскому обществу. Вдобавок ветреная певица нередко крутила романы с другими мужчинами, среди коих более всего были известны композитор Юлиус Риц и принц Баденский.

Впрочем, жизнь приучила Ивана Сергеевича к смирению. В далёкой юности его взаимоотношения с женщинами начались вообще с любовной катастрофы, которая затем послужила сюжетом повести «Первая любовь». Прототипом отца, отбившего девушку у влюблённого сына, явился родитель писателя Сергей Николаевич Тургенев. Он был на десять лет моложе матери будущего классика русской литературы: женившись в своё время по расчёту на страхообразной, но богатой Варваре Петровне Лутовиновой, он нисколько не любил супругу. Красавец-мужчина, бывший гусар, Тургенев-старший и в зрелом возрасте продолжал нравиться женщинам. Закрутив роман с молодой княжной Екатериной Шаховской, Сергей Николаевич не подозревал, сколь больно ранил этим своего сына Ивана, который был страстно влюблён в его пассию. Княжна Шаховская оставалась любовницей Тургенева-старшего до самой его смерти, а затем вышла замуж, родила мальчика и через неделю после родов умерла.

А Полина Виардо пережила писателя. Умирая, тот завещал возлюбленной немалое состояние и авторские права на свои произведения. Он полагал, что Виардо поделится полученными средствами с его дочерью, но состарившаяся пожирательница чужих сердец сочла подобную расточительность излишней и ничтоже сумняшеся всё прибрала к рукам.

Через четыре года после смерти Тургенева, когда вышел в свет сборник молодого Чехова «В сумерках», многие увидели в Антоне Павловиче «тургеневского преемника». Вряд ли это справедливо, но если о творчестве можно спорить, то в оценке чувственных сфер нет никаких сомнений: эти два человека были абсолютными антиподами. Не зря, высоко оценивая произведения Ивана Сергеевича, Чехов вместе с тем находил женские характеры у Тургенева несуразными и писал о них своему издателю Алексею Суворину:

«Кроме старушки в Базарове, то есть матери Евгения и вообще матерей, особенно светских барынь, которые все, впрочем, похожи одна на другую (мать Лизы, мать Елены), да матери Лаврецкого, бывшей крепостной, да ещё простых баб, все женщины и девицы Тургенева невыносимы своей деланностью и, простите, фальшью. Лиза, Елена — это не русские девицы, а какие-то Пифии, вещающие, изобилующие претензиями не по чину. Ирина в “Дыме”, Одинцова в “Отцах и детях”, вообще львицы, жгучие, аппетитные, ненасытные, чего-то ищущие, — всё это чепуха».

Уж кого-кого, а женщин Чехов знал куда лучше, нежели Тургенев!

Впрочем, не стану утомлять читателей, на сегодня хватит. До Антона Павловича мы доберёмся в следующий раз...

(Продолжение следует)