Х@Й

Однажды в нашем уездном городке произошло нечто прямо-таки из ряда вон выходящее, просто черт знает что произошло. Да вы, небось, и сами знаете, чего вам рассказывать-то? Знаете ведь, поди? Ну да я все равно расскажу. Одним словом, произошло у нас следующее пренеприятное событие, о котором и говорить-то, право слово, не хочется, а не то чтобы рассказывать. Да рассказать-то придется, а то ведь и не поверит иной читатель, ежели ему просто на улице кое-кто кое о чем шепнет, ему всегда написанного подавай. А написанное уж и готово, только и ждет своего времени. Так вот — у чиновника Астрова пропал хуй. Это, разумеется, событие может и не ахти какое интересное, даже без обиняков признаемся — вовсе не интересное, особенно если сравнивать со слухами о потасовке Кюхельбекера и Пушкина, но уж зато крайне примечательное. Ведь коль разобраться с делом напрямик да начистоту, то тут уж конфуз окончательный выйдет, просто даже как-то и неприлично поминать о таком в порядочном обществе. Ведь был же хуй — и пропал. И остался чиновник Астров без хуя. Сметливый читатель с лету схватит, что готовилось в нашем городке что-то юмористическое или уж слишком революционное. Скорей даже второе, так как у остальных чиновников хуи остались на месте. Вот и думай теперь, к чему все это. И есть ли тому здравое объяснение? Нам вот об этом ничего не известно, тем более что многие привирают, особливо насчет хуев. Ну да о другом речь.

Как уже выше было замечено, пропал хуй всего-навсего у чиновника Астрова. А у других вся так сказать конституция осталась вроде бы как даже и в наличии. Вот еще поговаривают, что у Карпова жилет украли, но это уж и вовсе слова доброго не стоит. Вернемся потому к нашим хуям. Сведущие в различных вопросах господа нам объяснили, что у одних людей все пропадает, а у других не пропадает вообще ничего. Когда же случаются подобного рода неожиданные казусы, те же самые сведущие господа со знанием дела перемигиваются, мол, мы-то знаем, что к чему. Вот так вот.

Надо сказать, открытие свое чиновник Астров воспринял стоически. Он не стал кричать, не стал звать пристава или слугу Иннокентия. Даже не стал «Почту духов» перечитывать в сорок девятый раз, а уж это первый признак души необоримой и в целом благонадежной. А может и того больше. Нам, признаться, сложно об этом сказать. Да мы и не будем говорить. Так о чем бишь мы? Да-да, одним словом чиновник Астров решил не множить своих треволнений, а решил выкурить на свежую голову трубочку да пораскинуть мозгами насчет коварного беглеца, который уж мог и в Орловской губернии чаи с вдовой Мудровой между делом гонять. А может, поехал химию в Дрезден изучать. С хуями часто подобного рода оказии случались. Да не о том речь.

Споначалу чиновник Астров мучительно вспоминал, где был вчера и где мог оставить хуй. Первым на ум ему пришел визит к продажным девкам. Астров даже оживился немного, уже предвкушая следы хуя. И ведь точно, когда Астров наведывался вчерась к продажным девкам, то его и в самом деле все время просили показать хуй. Как будто в человеке кроме него и интересного ничегошеньки нет! Как будто прямо сокровище какое-то в этом хуе было. Вот, бывало, придет Астров в запретный дом, а продажные девки уж ему навстречу торопятся: «Павел Афанасьевич, а покажите свой хуй!» А Павел Афанасьевич им в ответ: «А зачем вам на него смотреть?» А девки ему: «А интересно нам! Никогда вашего хуя не видали, Павел Афанасьевич!» Ну, Павла Афанасьевича в городке у нас знали как человека неуступчивого, порой упрямого без меры даже, уж баб-то он и не слушал никогда, это вам любой у нас скажет. Так что ни разу хуя и не показал. Одна болтала, правда, будто бы видела заветный хуй, божилась даже, что на нем написано «Стрижем попугаев» и адрес московский целиком помещался, да уж ей никто не верил. И то верно — наплетут бабы невесть чего — а ты потом слушай. Вот так вот.

Потому, рассуждая логически, у девок Павел Афанасьевич расстаться с хуем не мог. Не имел он на то никакого права, ни перед Богом, ни перед Отечеством не имел. Тогда мысли его переключились на игорный дом. Тут уж Павел Афанасьевич завсегдатаем был. Бывало, еще только шесть часов, даже свечей не зажигали, а Павел Афанасьевич уж тут как тут, сидит у рулеточного колеса и сельтерскую сосет. Ему говорили «Павел Афанасьевич, голубчик, господа Бога побойтесь, шесть часов еще только, а вы уж к нам пожаловали!» А Павел Афанасьевич все сельтерскую сосет да монолог Чацкого зубрит. А то еще семечек принесет и весь рулеточный стол облузгает. Так уж в тот вечер в рулетку не играли, а перебивались в основном костями да бриджем. А Павлу Афанасьевичу и тут море по колено. Тем более что и рулетку он как-то не жаловал. Вот так и жили.

Были у Астрова постоянные партнеры в играх и забавах. Один был подьячий с Божидомки, а другой — мамелюк из Крыжополя. Подьячего звали Фрол Сидорыч Крошечков, а мамелюка — Узрам Починяй-Телегу-Летом-А-Сани-Зимой. Вообще-то фамилия у него была Захмир, но фамилия Починяй-Телегу-Летом-А-Сани-Зимой была смешнее, поэтому предпочитали пользоваться ею. Партнеры у Астрова были ребята спорые. Фрол Сидорыч умел бить Библией мух и читать по складам названия трех первых букв старославянского алфавита, а Узрам умел играть в карты и сушить исподнее. А больше вроде ничего не умели.

Так что подозрения тут же пали на них. Но все вроде бы говорило за то, что партнеры Астрова были невиновны. Мух хуем бить никакой возможности, а до буквы «хер» Фрол Сидорыч вроде бы еще не добрался и в ближайших своих земных воплощениях не собирался портить себе духовного пути. Что же касаемо мамелюка, то в картах хуй не подспорье, а для исподнего лишний хуй явно добавит проблем. Так что вроде как партнеры Астрова оказались и не виноваты в силу своей ограниченности.

Оставалось только присутственное место, потому что Астров больше нигде не бывал. Он стал припоминать, кто из сослуживцев мог решиться на подобную низость. Практически сразу отпали кандидатуры Марьи Искусницы и Костанжогло. Немного подумав, Астров отбросил и Клятова с этой его дурацкой привычкой ходить измазанным по уши в жертвенной крови. Оставались только Слонов и Лизавета Прокофьевна. Но и их подозревать было трудно. Лизавета Прокофьевна не могла украсть хуй по причинам чисто физиологическим, а Слонов — потому что был откровенным фитюком, его даже и из прихожей все выгоняли... Оставался лишь... Но того быть не может! Зачем Вольдемару Арнольдовичу, этой каменной глыбе, этой гранитной стелле... этой низкой гадине, позорному ослу, через семь колен ему ложкой по сусалам, в хобот ему мышь, а в голову — пищалью... Этой, в конце концов, суке! Да, вот и именно, что суке, а как тут еще по-другому скажешь? Сука он и есть! И я это еще и вслух скажу, да, и пусть они все передохнут от зависти, да, и скажу это слово, сорок лет хотел сказать, а вот теперь и повод подходящий нашелся. Раньше вроде как и повода не было, а теперь он как бы и появился, да и почему бы нет-то в конце концов, что ж я, на это слово трудом своим непосильным не заработал, да вот и так ему скажу, и пусть думает, что я имел в виду, а я и говорить не буду, пусть сам догадается, а то значит, как работать — так Астров, а как...

Вот в таком духе и потекли далее мысли чиновника Астрова. Разумеется, вскоре они вытеснили из его сознания привычную личность, и его прямо-таки переставали узнавать. А чиновник Астров, встречая на пути Вольдемара Арнольдовича шептал что-то невнятное, а потом корил себя за нерешительность и соглашательство. Вольдемар же Арнольдович сделался вдруг ласков и предупредителен и каждый раз при встрече не уставал повторять «А все же не разглядел я вас сразу-то, Павел Афанасьевич! Мужчина вы серьезный, крепкий, с вами рядом и находиться-то — честь». А Павел Афанасьевич тайком точил зубы на начальника, мечтая как-нибудь на недельке перегрызть ему глотку...