СИНЮШНИЦА
(быль)
— Опять она, — недовольно покачала головой кондуктор, увидев вошедшую в заднюю дверь троллейбуса пьяную, с синяками и ссадинами на лице женщину, одетую в помятую коричневую юбку и дырявую в нескольких местах кофту. — Ты меня, Райка, достала!
— Люся... мила... — та приложила ладонь к груди, — в последний раз, честное слово.
— Ты вчера то же самое говорила. Давай или плати, или выметайся, — и она направилась к вошедшей.
Та отпрянула.
— Ну, ради Бога, Люсенька, ни гроша... а на вокзал вот так нужно, — сморщившись, она провела ребром ладони по горлу.
— Бутылки собирать на опохмелку? Контролер войдет — шкуру с меня сдерет!
— Помилосердствуй, дорогая, больше не сяду, вот те крест! — И, перекрестившись, Раиса с таким отчаянием в глазах посмотрела на кондуктора, что та лишь махнула рукой.
— Век за тебя молиться буду, — женщина буквально рухнула на свободное место. Затем положила на колени свою потертую сумку и принялась в ней копаться.
Некоторые из пассажиров, войдя в троллейбус, хотели было сесть рядом с Раисой, но, присмотревшись, проходили дальше в салон. Та провожала их с ухмылкой...
А когда рядом с ней появились трое ребят, у каждого из которых в руке было по бутылке «Клинского», она привстала:
— Мальчики, миленькие, — глаза ее блеснули, — угостите пивком. Так страдаю! — И она сделала свой излюбленный жест — приложила к груди ладонь.
Те взглянули на нее и заулыбались:
— Синюшница...
— Ну, пожалуйста, оставьте хоть глоточек, — Раиса скорчила жалобную гримасу. И вдруг встрепенулась: — А я вам спляшу, хотите?
Она выскочила на заднюю площадку и, взвизгнув, пустилась вприсядку. Повалилась на ступеньки, снова поднялась и внезапно запела заливистым голосом:
— Во саду ли, в огороде
бегала милиция.
Задирайте, девки, юбки:
будет репетиция!..
Парни громко рассмеялись. Один из них захлопал в ладоши, а другой изловчился и прицепил сзади к воротнику ее кофты пустую пачку из-под сигарет. Женщина свистела, улюлюкала и время от времени вставляла в частушки крепкое словцо.
— Ну-ка сядь на место; иначе вылетишь отсюда, как пробка! — крикнула кондуктор.
Та, тяжело дыша, подняла кверху ладони — мол, заканчиваю.
Ребята, продолжая улыбаться, направились к выходу; и один из них со словами «Майя Плисецкая» сунул Раисе в руку бутылку с остатками пива.
— Мне б годков десять скинуть, — бросила она им вдогонку, — я бы вам не такое сбацала!..
И присосалась к бутылке, словно младенец к соске... Затем вытерла ладонью губы и, шатаясь, медленно побрела по салону, окидывая взглядом пассажиров.
Подсела к мужчине в темно-сером костюме с галстуком.
— Вы не одолжите мне червончик? Ради Христа, очень нужно... — и, увидев, с каким отвращением тот взглянул на нее, пролепетала: — ну, хоть сигареткой угостите...
Мужчина отвернулся, процедив сквозь зубы:
— И это женщина... Ни стыда, ни совести...
— А? — не расслышала Раиса. И, глубоко вздохнув, проговорила: — Я ведь тоже такой могла быть, интеллигентной, — махнув рукой, она прыснула со смеху... Затем успокоилась и продолжила: — Учительшей готовилась стать в начальных классах, детишек любила до ужаса! Порой до полуночи за учебниками сидела — к сессии в нашем Пединституте готовилась. Мама иногда как крикнет: «Гаси свет, мне завтра на работу к семи утра!» Мы с ней тогда в коммуналке жили, ох и бе-едно! Она лаборантшей была в «Красном Кресте», в анализах копалась. Бывало, одни сухари с ней грызли да сладкой водичкой запивали... А тут я с Эрвином познакомилась — это племянник нашего декана, его родители еще при Брежневе на Запад сбежали... Так мама знаете как загорелась: «Давай охмури его, — говорит, — может, он тебя в свою Норвегию вытащит!»
И точно. С полгода мы с ним по кино да кафе потыркались, помиловались; и однажды он мне так смущенно говорит: «Рая, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Родителям уже написал, они согласны нас с тобой принять...»
У меня от этих его слов аж дыхание перехватило. Да и не мудрено — из нашей нищеты вырваться. А уж за такого парня выйти — умного, непьющего — было верхом мечты любой девчонки!
Стала летать к Эрвину на свидания как на крыльях... Но однажды чую — на соленое меня потянуло... Бегом в женскую консультацию. И верно — «залетела»! Обрадовалась! Даже начала вязать для малыша носочки, погремушку купила... А когда Эрвину об этом сказала, он так и взбесился: «Ты что, — говорит мне, — с ума спятила? Нам с тобой еще нужно выучиться, получить хорошую работу... Да и просто пожить в свое удовольствие, мы ведь не старики!.. В конце концов я просто морально не готов именно сейчас стать отцом...»
Долго уговаривал «прервать беременность»; даже намекал, что уедет к себе один. Это меня и доконало — испугалась упустить свое счастье.
Раиса вздохнула.
— Хотела найти врача у нас, — она стала нервно теребить сумку, — а Эрвин говорит: «Не смей. Здесь одни кустари, весь живот тебе изрежут. Приедем к нам — все сделаем по-человечески...»
Ну, а пока свадьба, оформление загранпаспортов, переезд — я в их клинику уже на шестом месяце пришла. Вот с таким пузом, представляете? — Она показала руками. — Пришлось «малое кесарево» делать... Но зато вычистили аккуратно, без осложнений прошло. Одно слово — заграница!
И жизнь вроде бы как конфетка началась. Эрвин меня колечками да сережками задарил, платьев и костюмов накупил без счета; все к своим знакомым в гости водил, на смотрины, — я ведь в юности красавицей была! Все ахали, глядя на мои пухлые щечки и алые губки... А меня такая тоска взяла — хоть волком вой!
Однажды вечером заглянула в маленький шкафчик на кухне — а там несколько бутылок стоит. Взяла одну, со светло-коричневой жидкостью; на этикетке написано по-ихнему: «Виски». Откупорила, понюхала — фу-у, клопами воняет! Нос пальцами зажала и глотнула. Потеплело внутри, и вроде бы веселее на душе стало... Наутро опять... А после и пошло-поехало: французский коньяк, итальянский ром... Эрвин сначала меня ругал, после бить начал... И в конце концов дал мне пинком под зад — катись, мол, «колбаской», откуда явилась. Все вы, русские, говорит, — беспробудные алкаши...
Она надолго задумалась — видимо, вспоминая прошлое...
На конечной остановке мужчина в сером костюме встал. Раиса посторонилась; затем попыталась ему еще что-то сказать, но тот поспешил к выходу.
— Люсь, — обратилась она к кондуктору. Но та, перебирая бумаги в кабине водителя и что-то в них записывая, отмахнулась от нее, как от назойливой мухи...
И тут к «синюшнице» подошел неизвестно откуда взявшийся грязный щенок и несколько раз лизнул ее руку, свисавшую с сиденья.
Раиса вздрогнула и, улыбнувшись, погладила того по головке... Потом с грустью сказала:
— Знаешь, лохматый, я опять не смогу, грех ведь, — и из ее глаз потекли слезы, — почти каждый день сюда приезжаю... подхожу к березке на берегу Клязьмы (там такая тишина и благодать!), и все бестолку... Но с ней, — она показала щенку торчавший из сумки конец веревки, — намного легче. Когда знаешь наверняка, что в любой момент можешь накинуть ее на шею и... А иначе невмоготу, дружок, поверь. Иначе опять, уже в какой раз, вижу чистую, в кафеле, «операционную», улыбающихся медсестер... и ее... как мне говорили, «бездушную массу», которую очистили от плаценты и которая... внезапно запищала, словно цыпленок, и... потянула ко мне свои крохотные ручонки... — Раиса беззвучно заревела. — А мужик в белом халате сдавил ее горлышко... блестящими щипцами... Хруст был такой, что даже врачи сморщились!... — Она наспех вытерла глаза рукавом кофты и зашмыгала носом. — Со мной в палате одна баба лежала, Карина. Так она, сказывали, каждый год «облегчалась», ее уже вся больница знала. И ничего, после этих процедур веселая была. «Мое, — говорит, — нутро, что хочу с ним, то и делаю»... Даже статистику вела — сколько пацанов в «утиль» отправила, а сколько девок... А я так и не узнала, кто у меня был, — сынок или доченька...
Она высморкалась, несколько минут сидела молча... Наконец, встала, взяла свою сумку и пустую бутылку из-под «Клинского».
— Пошли, доходяга, поищем чего поесть, — и направилась к выходу.
Щенок, виляя хвостиком, побежал за ней...