17. «Твердый клюв, отважный вид, черное крыло» (начало)

Так он и чудил ночами, выискивая мутантов и разыскивая Антиплаща, наводя шорохом плаща ужас на пугливо спящую деревню. После всех этих потрясений деревенские прекратили воровать и драться в клубе, и даже перестали разграблять свежие могилы на окрестных кладбищах, чем издревле гнусно славились, и затихли, но папаша не унимался. Ему не жилось спокойно. Он жаждал подвигов и призвания.

— Преступлений сейчас совсем нет, совершенно нет, — жалобно скулил он, сидя вечером на деревянной лавке во дворе и посасывая слабо тлеющую сигарету. — Полный криминальный штиль. Деревня зашла в какой-то криминальный тупик! Я, крупнейшая сила на ниве охраны правопорядка, прозябаю без дела! Я, благочестивый пахарь на ниве борьбы со стихийной и организованной преступностью, а не напыщенный американский гусь вроде Джека Восьмеркина. Я слишком перекрыл кислород здешней преступности. Закрутил крантик, забил снаряд им в пушку туго. Гонял их по деревне, как гончая по полям зайца; трепал их, как тузик белку. Я загнал всех криминальных кротов в глубокие норы. Я поймал всех колобусов. Урки и мутанты видят сурового неотвратимость наказания за свои преступления и предпочли уйти на дно, нырнуть в тину и ил. Они осознали, что мой острый интеллект найдет и обнаружит их. Поняли, что им нигде не укрыться от черного правосудия Черного плаща. О tempora, o mores! Я этого не выдержу! Даже еноты — трупоеды и кроты — вампиры не дают о себе знать, не высовываются на свет Божий!

— А если в Институте мутанты? — вдруг спросил Виталик, сидевший напротив него на деревянных ступеньках крыльца и тщетно пытавшийся законспектировать в записную книжку хоть одну великую отцовскую мысль.

— Где? — папаша поперхнулся и закашлялся.

— В Институте, где дядя Коля работает.

— Ты, Гога, такую дичь больше не мели, — сказал откашлявшийся ЧП, — а то язык живо укоротят. Вместе с головой. И даже я, победитель темных сил Черный плащ, тебе в данном конкретном случае помочь не смогу. Замочат, как пить дать. Страшные люди, — папаша сделал страшные глаза, — страшнее любых мутантов! И учти, — понизил голос, — этого разговора не было.

— Я понял, — зло насупился братец, явно замышляя какую-то пакость.

От него любой подлянки можно было ожидать.

— Но с преступлениями надо что-то делать. Я не какой-то жандарм из Сент-Тропе! Я не могу прохлаждаться, ожидая у моря уродов!

— Что делать? — не выдержал Виталик.

— Надо... тогда надо... — глаза папаши дико сверкнули, отразив свет лампы над дверью, — совершить его самим! Да!!! — он подскочил на лавке, будто кто-то уколол его шилом. — Жалко, что никто тут на чердаках белье не сушит, а то бы вы устроили «зловещее похищение на крыше». Да!!! Вы совершите преступление, дети мои, а я буду его расследовать!!! Тогда меня признают величайшим гением, затмившим Шерлока Холмса. Этим мы спровоцируем затаившихся мутантов, заставим их под покровом ночи выползти на свет божий. И как только они выползут, тут-то мы с Зигзагом их и пришлепнем! Они ответят мне за аферу с яблоками! — потряс кулачищем. — Они нам за все ответят!

— А что нам надо делать? — осторожно спросил я.

— Вам надо залезть на почту и ограбить ее.

— Взломаем окно? — оживился Виталик, для которого проникновение через окна было знакомо еще с ограблений старого детского сада.

— Ломать не надо, — остудил порыв папаша, — а то слишком много внимания привлечете.

Ночью, вооружившись связкой ключей, фонариком, украденным отцом в райцентре и верным ежедневником Виталика за 1986 год, мы зашли на почту. Она состояла из двух половин. На одной половине не было пола, и дверь была без замка, что позволяло местным алкашам временами использовать ее как общественный туалет. Вторая половина запиралась на врезной замок.

— Осторожнее, — пугливо шипел Виталик, пока я, морщась от запаха, подбирал подходящий ключ. — Что ты там возишься?

— Не говори под руку!

— Нас поймают и побьют!

— Не каркай, — очередной ключ подошел и со зловещим скрежетом провернулся в замке.

Я потянул на себя крашенную белой эмалью деревянную дверь.

— Получилось! — как снег на горячей сковороде, радостно зашипел Виталик.

Слегка трепеща, проникли в святая святых — почтовое отделение.

— Тут конверты есть, давай возьмем, — горячечно шептал брат.

— Зачем нам конверты?

— Письма Лариске будем писать.

Лариска (— для гоев, а для своих Лиора) — наша двоюродная сестра, жила в областном центре.

— Ты что, дурак? Конверты не покупали, а письма посылают — это подозрительно.

— Что-то я не подумал, — вздохнул брат. — Но марки же можно взять?

— Такая же картина.

— А мы их посылать не будем.

— Зачем они тогда тебе?

— Поменяю на что-нибудь.

— Так ты нас выдашь, — я слегка постучал пальцем ему по лбу. — Думать надо.

— Я тогда хоть ручку себе возьму, — брат сграбастал и дернул привязанную на конторке чернильную ручку, которой заполняли телеграммы, — в хозяйстве пригодится.

Начали в неверном заговорщическом свете фонарика поспешно перерывать ящики. Виталик старался незаметно набить карманы всякой всячиной. Братец еще и посрывал и исступлённо растоптал венки из омелы и полыни, развешанные почтальоншей для защиты от нечистой силы.

— Зачем ты это сделал? — спросил я.

— А что она про меня сплетни носит?

— Про тебя никаких сплетен носить не надо, все и так видят, что ты сильно со странностями.

— Сам дурак! — огрызнулся Виталик. — Падла!

— Смотри, что нашел, — я примирительно показал пачку открыток, — и вот еще.

Виталик достал из кармана и развернул полотняную сумку. Быстро нагрузили ее. Под шумок брат сунул в сумку конверты.

— Зачем нам конверты? Договорились же не брать.

— В хозяйстве же пригодятся?

— Ну... не знаю... ладно, бери.

Набив сумку, подошли к выходу.

— Погоди, — вдруг остановился брат. — Давай я тут нагажу.

— В смысле? — не понял я.

— По-крупному схожу.

У брата был бзик. Он, из страха, в туалет не ходил, опасаясь некоего говнодемона — фекалоида, который вынырнув из «очка» схватит его и утащит в глубины нечистотные, а любил гадить с яблонь. «Вечно у тебя одно говно в голове!» — говорила по этому поводу мать. Он даже в детском саду в горшок ходить боялся и упорно гадил в углу, совершенно выводя из себя воспиательниц. Да и кому бы такое понравилось?

— Ты что выдумал! Батя про это ничего не говорил.

— Сюда же все ходят гадить. И Кинобудчик и Кайзер, так на них и подумают, — объяснил свою задумку брат, — еще и газетой подотрусь.

— Нет, газетой не надо, — я вспомнил один из дедушкиных рассказов, — а то КГБ может приехать. Возьми лучше, — вытащил из сумки пачку конвертов, сунул ему. — Я буду на лавке возле конторы ждать.

— Хорошо, — Виталик закрыл дверь.

Я воровато выскользнул в ночь, крадучись добрался до скамейки, сел. Месяц острым рогом прорвал прореху в тучах и из нее как зерно из вспоротого мешка хлынули звезды. Со стороны клуба послышались шаркающие шаги. Кто-то не спеша шел по асфальту. Я замер, пытаясь понять, что делать и как предупредить брата об опасности. В ночи раздался мужской кашель, темный силуэт свернул в липовую аллею, нырнул к почте, проявившись на фоне светлой стены. Что делать? Если кто-то решил по привычке использовать почтовый предбанник как туалет, то мы пропали! Решение молнией пронзило мозг. Какая-то сила воздела меня вверх.

— Кто в ночи на бой спешит, побеждая зло? — вскочив ногами на жалобно скрипнувшую лавку, изо всех сил заголосил я. — Твердый клюв, отважный вид, черное крыло!

Мужчина, пугливо оглядываясь, мелко протрусил мимо почты и скрылся в саду.

— Эй, прочь с дороги, враг, трепещи злодей — продолжал орать я.

Собаки по всей деревне подхватили мою песню и начали дружно подвывать. Я замолчал и спрыгнул на землю. Дверь почты немного приоткрылась, из щели змеей выскользнул брат и, низко пригибаясь к земле, подобрался ко мне.

— Ты чего орешь? — зашипел он. — Совсем тронулся?

— Кто-то шел на почту, я хотел тебя предупредить.

— Откуда шел? — пугливо оглянулся Виталик.

— От клуба.

— Это хорошо, хи-хи-хи, — как довольный голубь, захихикал брат. — Все видели, что он шел к почте, значит, завтра на него подумают.

— Точно, — мне такое и в голову не пришло. — У нас будет алиби. Пошли домой, пока еще кого-нибудь не принесло.

— Я еще и в кадку с «пальмой» нассал, — хвалился братец.

«Пальмой» деревенские называли большой цветок, ютившийся на почте в кадке.

Обошли правление слева и пошли по колючим теням ночного сада.

Назавтра в деревне поднялся шум. Люди возмущались негодяями, взломавшими почту и нагадившими там. Виталик от радости умудрился так нагадить, что очевидцы посчитали, что ночью на почте бесчинствовал не один человек. Версии были разные: от нападения енотов — трупоедов до налета Дикого Робин Гуда. Особо впечатлительные видели в инциденте признаки новой денежной реформы. Хотя, признаки денежной реформы тогда видели во всем: ив полете птиц и в шипении потрохов зарезанной свиньи.

А кто-то и вовсе предположил, что ночью на почту явилась неупокоившаяся прошлая почтальонша, Надежда Константиновна Ульянова — Зенина, умершая уже при Горбачеве, одно время совмещавшая в деревне функции почтоноши и учительницы сразу трех классов начальной школы, при этом смертельно ненавидя детей. Она еще чуть ли не при Ленине начинала, старая «железная большевичка» и много лет отравляла жизнь отправителям и получателям писем, телеграмм, бандеролей и посылок. И даже довела до самоубийства отличника — старосту класса мингрела Колю Сикорского, который так и не смог отправить письмо с якобы вычисленной им математической моделью пропажи деревенских гусей в редакцию журнала «Наука и жизнь». Правда сама Надежда Константиновна обвиняла в причине суицида отличника якобы его безответную любовь двоечницу, второгодницу, низкосоциально ответственную Клавку Грибасову, сожительствовавшую с Симоном Танакией, но мало ли что она болтала? Клавку, кстати, вскоре кобыла Елена Прекрасная оленевода Бельдыева, когда-то сбежавшего с Севера по причине яростного оленеложества и сожженного по пьяному делу бюста Ленина. Опять же, злые языки болтали, что под лошадь Клавка попала из-за того, что тоскуя по Сикорскому стала пить больше обычного и шла настолько «синяя», что лошадь Бельдыева не заметила. А Бельдыев, позже умерший от рака простаты, как раз с одноглазым переселенцем из Латвии, фанатом боевых колесниц, которые он мастерил на досуге, по кличке Кучер на кобыле Тройка — Русь, позднее умершим от рака яичек, затеяли скачки по асфальтовой прямой от клуба до фермы. Они раньше часто так честной народ развлекали; на них еще и ставки зрители делали, как на ипподроме. Третьим участником забега был бывший польский колбасник Питер Иоза по кличке Кровавый Краковяк на кобыле Варшава. Судил скачки бывший лондонский жокей, вор, развратник и кокаинист Марион Драги по кличке Все флаги в фляге, скрывавшийся тут из-за убийства чемпиона мира по дуатлону в пьяной драке, приключившейся у гавайского паба «Хвост и грива» на почве спора об низкоуглеводной диете. Он подрабатывал в Институте, переводя с английского результаты исследований различных диет и работ по гистологии. Вот поперек маршрута движения этой славной шестерки животных или тройки кентавров и выперлась бухая Клава. Лидер гонки Бельдыев снес ее, Елена Прекрасная запнулась о тело и рухнула, об нее зацепилась Тройка — Русь, упав рядом, и финишировал лишь явный аутсайдер забега Кровавый Краковяк с громким криком «Боливар не вынесет троих» сорвав приз и бурные продолжительные аплодисменты немногих поставивших на него болельщиков.

Возвращаясь к почтарше. Подозревали Ульянову — Зенину и в поедании младенцев в окрестных деревнях, но доказательств не было. Носила галстук на манер пионерского, только ярко — оранжевого цвета; очень любила гусиные перья и фиолетовые чернила; осуждала Пастернака, эскимосов и Высоцкого и перед смертью подписала почти полдеревни на собрание сочинений А эС Пушкина. Деньги за Пушкина после похорон так и не нашли... Вот кто-то и решил, что покойница, прознав на «том свете» о грядущей денежной реформе пришла за спрятанными на почте деньгами, выманенными на Пушкина. А там увидела бланки и конверты неуставной формы и все к чертям почтовым разгромила. Бред? Здешние гаврилы и не в такое способны поверить. Тем более, в те смутные, наполненные глобами и барабашками времена.

Папаша, мучимый абстинентным синдромом, сгоряча, а может и чтобы пресечь дурные слухи, даже навешал Семену Судкину — Кайзеру, известному в округе своим искусством в плетении лаптей, на которого бывшие ночью в клубе указали как на возможного виновника. Видно было, что без плаща и маски отец нервничает, но днем и при участковом напяливать их не спешил, чтобы не усугублять и так бродившие по округе кривотолки о своих причудах. Но от образа сурового деревенского шерифа он не отступил. Или уже и впрямь в него вжился, что сам поверил?

— Чтобы все было вылизано, как у кота! — папаша мощным толчком в шею отправил тщедушного Семена в полет к почте. — Иначе, в тюрьме сгною, паразит!

— Не я это, — пискнул Кайзер, поднимая слетевшую от толчка волчью шапку.

— Порассуждай мне еще, контра империалистическая! — папаша пнул ему вслед помятое ведро с бултыхающейся мокрой тряпкой.

Угрюмо посмотрев на людей, Семен схватил ведро и скрылся в здании почты.

— Круто вы с ним, Владимирович, — уважительно сказал вызванный почтальоншей участковый.

— С ними по другому нельзя! — приосанился папаша. — Совсем распустились с этой перестройкой! — он оскалился и злобно посмотрел на стоявшую перед правлением толпу.

Люди испуганно подались назад.

— Что с похищенным будем делать? — деловито продолжал участковый, помахивая протоколом. — В хате у Семена ничего похожего нет.

— Сжег, паразит, — сплюнул папаша. — Решил контру из себя изобразить, мол, мне, ваша, советская, власть не нравится, не по нутру.

— Факт кражи со взломом имеет место быть, — рассуждал милиционер, — но украденное имущество не найдено. Вопрос, он ли это?

— Люди же видели, как шел к почте, — толстый узловатый палец папаши начал тыкать в толпу. — Свидетелей полно.

— Доказательство — мать обвинения, — поправил фуражку участковый.

— Признание есть лучшее доказательство, — не остался в долгу папаша.

— Он не признался, — покачал фуражкой милиционер.

— Признается, — папаша мерзко усмехнулся и упрямо набычил лысину.

— Сомневаюсь, — скептически улыбнулся участковый. — Если признается, то получит пять лет, а он не дурак.

— Умный человек на почте срать не будет, — угрюмо проворчал папаша и, наморщив лоб, стал озирать толпу, будто пытаясь вычислить взломщика с помощью дедукции. — Если отпечатки пальцев взять? — осенило его.

— Как я их возьму? — виновато потупился милиционер. — У меня и оборудования нет такого...

— Пошли, побалакаем, — папаша цепко ухватил его за рукав и словно паук муху поволок сквозь расступившуюся, как море перед Моисеем, толпу в свой кабинет.