Лучшая интерпретация новейшей истории России

Самого Жеку не видно.

Из-за высокого обшарпанного деревянного изголовья выглядывают острые носы светло-коричневых полусапог-казаков.

Жека носит их круглый год.

Даже зимой.

А на дворе — за окном его пахнущей старым шифоньером комнаты — морозная середина зимы с ветром и гололедом.

Живущий в общежитии МГУ на проспекте Вернадского студент истфака Костик любит иногда бывать у москвича Жеки. Прямая — от «Университета» и «Проспекта Вернадского» — ветка метро, Арбатская площадь…

«Все здесь, на Арбатской, на Никитском, чинно, по-московски!» — утверждает, устраиваясь на бульваре с пивом, знакомый Жеки — когда-то очень популярный в узких кругах фарцовщик.

170-летнее благолепие омрачает дико-рыночная специфика: от станции «Арбатская» на подступах к Жекиной резиденции — вездесущие металлические контейнеры киосков-супермаркетов.

Познакомился Костик с Жекой на Кафедре древних языков.

Жека — аспирант. Года на три-четыре старше.

В издательстве, на древних языках что-то издающем, работает.

Костик не помнит кем.

Он видит со своего дивана светло-коричневые — в разводах от соли и мокрого снега — казаки и слышит храп.

В голове Костика щелкает тяжело поддающийся металлический тумблер. А-а-а…

Обтянутый потрескавшейся кожей диван стоит посреди комнаты: втиснут между трельяжем эпохи позднего Брежнева и узким проходом. Мебель в норе Жеки расставлена, словно тот торопился: и шифоньер-то к стене толком не придвинут!

Старые вываливающиеся паркетины несколько лет не подвергались дезинфекции.

Везде валяется Жекина одежда.

Несколько шинелей, многочисленные шарфы, шапки, шляпы, сапоги, варежки (зачем ему столько?!).

Собачья и кошачья шерсть на всем, хотя ни собаки, ни кошки нет. Соседские, что ли, забегают?

Жека! Ну. Зачем тебе шинель? Ты что, «Поезд в огне» в ней петь собрался? Отдали. Теплая. И потом, круто же! Круто было лет пять назад. Может, ты ее по заказу сшил? Может, ты — Башмачкин?!

Жека злится, но вообще — добродушный.

На другой стороне бульвара — дом, где жил Гоголь.

Издевающемуся Костику навеяло, он любит ассоциации.

Жеке тоже мила всякая литературщина: гы… гы…

Оказавшийся на этих шестнадцати метрах постоянно заваливает высокие стопки книг, которые Жека по утрам, открыв на любом месте, читает вместо физзарядки…

Состояние головы — определяет Костик — квадратная.

Дотягивается с дивана до кнопки на маленьком, стоящем на старом табурете, телевизоре. Хоть как-то отвлечься от головной боли…

Коськ! А? Intoxication! Yessir!

Чпокс…

Проснувшийся Жека открывает пиво. Холодное, хоть и пролежало в сумке всю ночь. Потому что в квартире — дубак. Через щели в рамы задувает, на улице минус семнадцать.

На экране стоящего на табуретке телека какой-то седой морщинистый юноша перед снявшим со штатива камеру оператором демонстрирует дебильные карандашные рисунки и несет несмешную пургу.

Жека, ты что, теперь в обуви спишь? Ага. Куда хиппушки, которых мы с тобой возле входа в «Арбатскую» очаровали, подевались? Помню, мы с ними, недалеко от Смолы, во дворике, текилу пили. Ту, с которой я разговаривал, ты вдруг стащил с качелей, на которых она сидела, и, схватив, воткнул головой в сугроб. Попытался, как минимум. И? И они обе свалили. Почему? А если бы тебя так?

Вчера было гораздо теплее, градусов пять мороза, не больше.

Жека ничего не помнит.

Начиная с момента, как от Генштаба пошли по Арбату — только фрагменты.

Есть еще? Ага. Жидкость по пищеводу достигает желудка — и почти сразу мышцы начинают расслабляться, голову колупает уже через раз.

Кось, а потом? Я партию с Олькой на бильярде сыграл. Какой Олькой? С которой я учусь. Мы ж ее на Арбате встретили, когда обратно от Смоленки шли. Ты в бильярдной сначала грузил мужика в желтом спортивном костюме. Какой дембель ты с ним вспоминал? А потом? А потом ты просто отрубился там.

Константэн! Жека допил. Сегодня воскресенье, пойду к соседу, пузырь должен. Это Лукич, что ль? Сам ты — Лукич. А как его? Петров Саня. Постой, там же взрослый дядька живет. Ну и что, для меня он — Саня.

К тетке, в Кубинку, борщом накормит, на раскладном кресле спать уложит. А завтра — в универ.

Санек! Какой я тебе Санек!! Жек, я поехал.

Таких выходных поменьше бы, конечно. Катрин и та поняла, что с подобной жизнью после московских курсов к маме в Женеву вернется с прекрасным, но сильно заплетающимся русским языком. У подруги ее — Жюльет — уже с тормозами беда.

Костик как-то проснулся у Катрин — дверь заперта: той понадобилось к Жюльке сходить.

Пришлось, стоя на подоконнике, на высоте шестого этажа сталинской высотки, нарисовать на асфальте иероглиф.

Может, сегодня — к ней?

Когда она называет Жорку — Жор, Костик смеется, а сам он их Катрина и Жюльета зовет. Но их это не веселит.

Костик-Гамлет рассматривает через грязное стекло киоска классический ассортимент девяностых.

«Балтика» выстроилась шеренгой — с первой по девятую включительно, чуть выше королевский — wow! — спирт Royal, на боковой «витрине» целая полка посвящена тому, о чем мечтает любой настоящий гурман: «Сахра», «777», «Арбатское»…

Как выражается, открывая бутылку мочегонного, перекупщик фирменных шмоток на незаслуженном отдыхе, диетическое меню…

«Балтику». Откройте. Сам открывай! Открывалка есть? А это — что?

Сервис!

…В минувшую пятницу в первом гуме после пар обильно лилось жигулевское…

Борисок, заглянувши в комнату Костика в субботу, поведал: Сеня в процессе вечеринки залез на светофор.

Спрашивать зачем, Костик понимал, глупо.

Прекрасно усвоивший накануне жигулевское Борисок пришел позвать на концерт доморощенной кантри-группы, который та давала в общаге. Дешевые сигары захватил.

Спустились в общежитский Альберт-холл.

Сначала в последнем ряду курили сигары, представляя себя продюсерами.

Минут двадцать помучились, внимая надрывам сельской американской музыки в исполнении краснодарских чуваков…

Потом в магазин зарулили, взяли портера балтика-номер-шесть, за колонной там же потягивали.

Разговаривали по душам.

Константин, не выпить же со мной пива — твоя сверхзадача?

М-м-м-м…

Костян как раз и думал о том, как культурно провести наступающий субботний вечер.

Борисок пошел к подружке: всего-то — подняться на лифте.

Катрин нельзя позвонить, в ее комнате на Ленгорах телефон не предусмотрен. А наобум ехать: возможно, они с Жюлькой уже в любимой Консерве или в чуть менее любимом Чайнике. Константин набрал из автомата Жеку.

Жек! Жека, ты как там? Заезжай! Отправились с Жекой и с его — на этикетке «кактус и сомбреро» — бутылкой (подарили на день рождения) на Арбат.

Жека — щеголь! — в казаках, длинной шинели без погон, летних бананах и рыбацкой панаме, купленной на Птичьем рынке.

Да, не сезон! Да, сомбреро! Сом-брэ-ро!

Крыша ехала с веселым шуршанием…

Девицы, которые, испугавшись эскапад Жеки, из дворика в районе Смоленской испарились, похоже, только благодаря божественному кактусовому нектару и показались симпатичными.

Было у Костика уже такое. Когда в Пермь на поезде ехал.

Встретился с попутчицей потом: усики, коренастость бульдога и ничего — по ходу беседы — общего.

Как только во время знакомства темы находили!

Прохожие не обращают внимания на Костика, прихлебывающего на ходу из бутылки ледяное пиво.

Всем плевать на будущего историка.

Однажды Костик отринет хмельное наваждение. Словно старая обветшавшая одежда — исчезнет из его жизни прежний декадентский стиль.

Став бегать по утрам кроссы до ближайшего турника, Костик перейдет с пива на изотоники, выживет и создаст, возможно, лучшую интерпретацию новейшей истории России.