Инкассатор и квантовая запутанность. Рабочий вариант

А в это время в депо происходили следующие события.

Распахнулась дверь и на пороге вырос мелкий мужик с бегающими от страха глазами и желтым чемоданом.

— Это, — залепетал он. — Мне нужно спрятаться. За мной гонятся. Хотят чемодан отнять, а в чемодане государственные деньги. Инкассатор я.

— А ну, дружок, раскрой чемодан, — бросил мастер депо Суворов. — Посмотрим, какие деньги в нем?

— Нельзя, — заартачился мужик. — Открывать чемодан в посторонних местах нельзя. Только в банке. Так в инструкции записано.

— Ты открывай, — насел Суворов

В это время зашёл Иванович.

— Привет, — бросил он. — Что это у тебя за птица с чемоданом. А ну открывай чемодан.

— Хорошо, хорошо, — заторопился мужик. — Я открою.

Мужик положил чемодан на стол и начал ковыряться с застежками. Кому, как, но хуже всех оказалось мужику. Он усиленно стал драить глаза, но то, что он хотел увидеть, не было.

— Какие же это деньги, — насмешливо бросил Суворов. — Это же пакля, дурень.

Дверь снова распахнулась. Знакомое лицо. Взвинченный Стряпухин и незнакомая женщина: разъяренная Кукушкина.

— Вот он, вот он. Никита. Вор, проходимец, — застрочила Кукушкина, бросаясь на Никиту, пытаясь завалить его.

— Оставь ты его, — вклинился Стряпухин. — Главное, что чемодан нашли.

— Он украл мой чемодан, — долбила Кукушкина, сидя на Никите, — а в нем все мои вещи, драгоценности. Я их всю жизнь собирала. Спасибо, что поймали, — убавив ход, закончила она.

— И тебе Иванович спасибо, — бросил Стряпухин. -. Достойный ты мужик.

Стряпухин схватил чемодан, подстроил его под мышку и так махнул с Кукушкиной из кабинета, что дверь чуть с петель не слетела.

— А что происходит? — спросил Суворов.

— Сам не знаю. Какой — то интеллектуальный поезд к нам прибыл. Лекции какие — то будут читать. Время замедляется, время ускоряется. Ты в эту херню веришь? Вот только я не пойму. Их главный говорил, что в чемодане деньги, а оказалась пакля. Наверное, этот мужичок деньги где — то припрятал на случай, если заловят, а паклей забил, будет твердить, какие деньги. Не видите, что в нём пакля. А там Бог его знает. Может деньги припрятал кто — то из его команды.

КВАНТОВАЯ ЗАПУТАННОСТЬ.

— Мстить, мстить, — вопила Кукушкина. — И только мстить.

Что с ней случилось? Орёт, как бешенная. Голос так вздыбила, что, кажется, с неба не гром, а громяра рухнул. Кому и за что мстить?

Чтобы разобраться в этом, нужно узнать, а куда же делись Стряпухин и Кукушкина после депо? Где они сейчас? Может быть, читателя они и не интересуют. А автор волнуется. Возможно, Стряпухин решил пойти в полицию и заявить на Никиту. Нет. Это невозможно. Это никогда не случится.

Стряпухин, хотя и младший научный сотрудник и суперсверхкреативный, более того, суперсверхинтеллектуал, но в полицию ни за что добровольно не пойдёт, так как не раз уже бывал там за занятие мелкой интеллектуальной деятельностью по карманам, сумочкам и знает: деньги отберут и выпрут. Да еще скажут: в следующий раз приноси побольше, а если не принесёшь, то! Далее Стряпухину не нужно было ничего объяснять. Он знал; то — это такая штука, с которой лучше не связываться.

Стряпухин вылавливал жертву на рынках, вокзалах, с ходу бросался к ней, лилась его обильная речь: Нина, Ирина, давно не виделись, а потом «ах, вышла ошибочка», благородные извинения, после которых тоже лились, но не речи, а слезы опустошённых и ниночек, и ириночек.

Учебным объектом являлась Кукушкина, обвешанная мелкими колокольчиками. Она ходила по комнате с сумочкой, Стряпухин подходил к ней, обнимал и запускал руку в сумочку. Если колокольчик не звенел, Стряпухин получал поцелуй, но, если колокольчик начинал яростно заливаться, щёки Володи приобретали цвет калённого железа. Стряпухин просил Кукушкину работать по больше словом, но не руками, на что она отвечала, что в подобных случаях нужно крепко терпеть и сильно извиняться. Кукушкина с презрением относилась к его мелко денежной профессии, добыча от которой оседала в уличных кафе и никак не могла добраться до ресторанов, засеявших город, как саранча, но презрение исчезало, когда они проводили вдвоем романтичные пивные ночи при свечах.

С жёлтым чемоданом Стряпухина, если бы он из — за замутнённой головы и перекосившихся чувств вдруг решил появиться в полиции, вначале познакомили бы с врачом, а в какое место врач направил бы его — догадаться не трудно.

Выметнувшись из кабинета Николая Ивановича, Стряпухин и Кукушкина, набирая галопный темп, углубились в посадку и нехожеными тропами выбрались за окраину, как сказал Володя: совсем неинтеллектуального поселка. Подальше от него. С глаз долой. Не посёлок, а какая — то могильная дыра. Поезд пропал. Как, куда — неизвестно. Как отчитываться перед Мишкой? А Никита. Тянет не на интеллектуала, а подлец и вор. До города три километра. И пешедралом. Никаких машин, а если какая — то и появиться, не садиться. Завезут в темное местечко, ограбят и еще прихлопнут.

— Открой чемодан, — просила Кукушкина. — Посмотри, посчитай: все ли деньги?

— Не гони ерунду, — припечатывал Стряпухин. — Ты где видела, чтобы на дороге открывали чемоданы с такими деньгами и считали? — едко добавлял он. — Может, инопланетяне так делают. Ты же у нас по этой части интеллектуал. Вызови их. Пусть подбросят до города.

— Ты бы молчал. Квантовая запутанность, — отбивала Кукушкина. — Инопланетянам деньги не нужны. Они питаются энергией, и всё делают за счёт психической энергии. Даже деньги могут сделать. Сконцентрируются, представят, например, тысячу и лепят. Я тоже учусь.

— Ты лучше слепи сейчас машину для нас, чтоб ноги пешком не драть.

— Этим занимаются на самом высшем уровне, — осаживала Кукушкина.

— А у тебя какой?

— Я тебе уже сказала.

— А бабки, — ехидно протянул Стряпухин. — Молодец. — Кукушкина почувствовала дружеское похлопывание. — Они что угодно слепят. Ну и как? Твоя психическая энергия хоть рубль сработала?

— Пока не получается. Энергия малосильная. Нужно побольше набрать.

— Не отступай. Когда научишься — заживём. Ты тогда с рублей на доллары перескочи и лепи.

— Да я тогда знаешь, сколько их наделаю.

— Эх, Кукушкина, Кукушкина. Ты же не на интеллектуальной лекции. Лапшу другим на уши вещай, а не мне, — отмахнулся Стряпухин. — А чемодан открывать не нужно. По тяжести чувствую, что всё в порядке. Открою, а вдруг кто — то увидит. Ветер налетит. Разбросает.

— Да никого нет.

— Сейчас нет, а потом может появиться. Жизнь, — вздохнул Володя, — строится не на плавном течении, а на «вдруг». Показать тебе, что такое вдруг?

— Пошел к черту, — огрызнулась Кукушкина.

Стряпухин делает рывок и начинает исчезать вдали. Кукушкина столбенеет, а потом, сняв туфли, мчится за ним, выбивая разъярённый крик: подлец, половина денег моих.

Стряпухин останавливается. Кукушкина не тормозит и с ходу сбивает его. Оба валяются в пыли.

— Поняла, что такое вдруг, — говорит Володя, отряхиваясь от пыли, и думает: «А ведь чья идея, того и деньги. Закачу я ей "вдруг", только попозже». — Открывать чемодан нельзя, — продолжает он, — когда я вижу такую кучу денег, перед глазами начинают мотаться дорогие машины, коттеджи, киношные и телевизионные модели.

Хрясь по левой. Хрясь по правой. Кукушкина с такой силой приложилась, что лицо Стряпухина исчезло в ярко радужном цвете.

-Да я имел ввиду модели — служанки, а ты в драку, — захлюпал Володя. — Ты же будешь хозяйкой самого лучшего коттеджа, но не для того, чтобы полы драить и пыль вытирать. Краску на ногтях испортишь. Это же дело прислуги. 

— Не заговаривай зубы.

— Тебя заговоришь. Никита рассказывал.

— Никита вор и проходимец. Кому веришь. Я честная женщина, а ты за модели ухватился. Это я тебе еще ласково. Покрепче заверну — щеки отлетят. Ты первый у меня.

«Ну, да, — подумал Стряпухин. — Первый, если считать с конца очереди».

— Ладно, ладно. — попятился Стряпухин. — Лучше помечтаем. Дойдем до города, закажем в гостинице скромный, а не самый дорогой номер, чтоб подозрений не вызывать. Конспирация и посчитаем. А вон и город, — радостно закричал Стряпухин. — Я вижу телевизионную вышку. До него километра три.

Он ускорил шаг. Кукушкина перешла на рысь, но странное дело. Они прошли три километра, но город не приблизился. Прошли еще три- тоже самое.

— Наверное, я ошибся. Город подальше. Нужно спросить у кого — то, — бросил Стряпухин. — Видишь там хатку. С нее и начинается какой — то поселок. А местность какая, — поддался лирике Стряпухин. — Лес кругом. Речка. Луг. Здесь мы построим коттедж, купим всю землю вокруг и речку тоже.

— Да. Купаться будем.

— Стандартно мыслишь Кукушкина. Я речку интеллектуальной сделаю. Ты же знаешь, что воду можно заговорить. Вот, например, я стану говорить ей хорошие и умные слова, она интеллектуальной сделается, а если, например, Проходимцев, да она от одной его фамилии в болото превратится. А дальше! — Стряпухин гордо посмотрел на Кукушкину. — Идея сверх и супер. Мировой масштаб. Никто не знает, особенно на верху, как всех сделать интеллектуальными. А нужно заговорить все речки, — понёсся Володя, — и все, все, кто в них купаться станут, соответственно, такими будут? Стряпухин мелко не мыслит. Создание интеллектуальной водной среды. Усекла?

— А кто их заговаривать будет? Ты? Тебя на всю воду не хватит.

— Бестолковая ты. Радиоприёмники заговорим и натолкаем их на берегах. Какие бабки потекут. Ух, и заживу.

— Что значит заживу, — въелась Кукушкина.

— Ну, ошибся, а ты сразу в атаку. Заживём. А воздух — один кислород.

— Заткнись, — вывалила Кукушкина. — Самый лучший кислород — деньги в нашем чемодане. Они такие свежие. А запах.

Кукушкина, Кукушкина! Если бы ты знала, что в чемодане и какой запах. Что было бы с тобой?

Хатка была небольшая, рубленная из дерева, крытая соломой. Таких хаток много в удаленных уголках пространственной России.

— Чемодан нужно бы спрятать, — сказал Стряпухин. — А то всякое бывает в таких хатках. С виду они хилые, а внутри порой такие кулачища, что голова от них на щепки разлетится.

— Ты иди, спроси, а я постерегу, — ответила Кукушкина.

— Тебе доверять нельзя. Сейчас никому доверять нельзя. Чемодан в кустах оставим, а тебя сторожем. Гляди. Я тебе из виду упускать не буду.

— Не веришь мне?

— Еще как верю. — Володя снял ремень и стреножил ее ноги, вытащив шнурки из ботинок, руки заломил назад и закрепил. Кукушкина попыталась облаять Стряпухина, но помешал кляп во рту.

— Сторожи.

А как же она будет сторожить, если вся обвязана, перевязана и рот закупорен?

Хозяйкой хатки оказалась многолетняя старушка с подслеповатыми глазами, шаркающей походкой, трясучей головой, словом, со всем тем, что нагоняет старость, пытаясь добить остатки живого.

Стряпухин не стал мелочиться на «здравствуйте». Хатки, хозяева углублены в хозяйство, а поэтому сразу взял размашисто: как дела, как хозяйство? как несутся курочки? плотно или редко? доится корова, коза?

Деловой подход. Отлично. В городе распущенность, что купили, как выгляжу, какие новости, куда вечерком пойдём?

Стряпухин в сельском хозяйстве не разбирался, помнил кое — что со школы, а к месту или не к месту было это кое — что, его не интересовало. Главное закинуть побольше слов, какое — нибудь в цель и ударит.

— Бабушка, а где город?

— Не знаю, — зашамкала старуха.

-Понятно, хозяйство не держишь, отдохнуть решила на старости, правильно поступила. — Стряпухин закинул новую удочку. — А как молодежь? Любит науку, интересуется новейшими открытиями?

— Не знаю.

-А старшее поколение, — разгонялся Стряпухин. — Вроде тебя. На жизнь жалуется? Какие улучшения предлагает? Что в перспективе?

— Не знаю.

Стряпухин понял, что с этой стороны к старухе не подъедешь и никакого дохода в этом посёлке не возьмёшь.

— А до города далеко? — спросил он.

— Не знаю.

— Да что ты заладила, — вскипел Стряпухин, видя, что деловой стиль даёт сбой. — Не знаю, не знаю. Других слов что ли не знаешь.

— Не знаю.

— Мать твою, -гаркнул Стряпухин. — А дорогу к городу знаешь? Я вижу телевизионную вышку. Вот дорога. Правильно я иду?

— Это не правильная дорога, — вздохнула старуха. — Раньше она была правильной. Люди по ней в город ходили, телеги, машины ездили, а сейчас сколько не иди по ней до города не дойдешь.

— Ты что мелишь. Это почему же? Что она живая? Сколько не иди, а она всё удлиняется и удлиняется.

— Для хороших людей она не удлиняется, а для плохих — да.

— Мы хорошие.

— Кто ж вас знает. В первый раз вижу.

— Ты не мудри, и мозги мне не заворачивай, а скажи по — человечески.

— Да, что ты меня пытаешь. Не знаю. Говорят, что это неправильная дорога, где — то есть правильная дорога, ищут, а найти не могут.

— Я тебе и денег дам, — подъехал Стряпухин. — Только покажи эту, как ее, правильную дорогу. У меня куча денег, — развязался Володя, — я тебе столько дам, что ты дворец сможешь выстроить. Покажи.

— Я же тебе уже сказала. Не знаю.

— Я тебе вдвое больше дам.

— Тебе же сказано: не знаю.

— Да что ты: не знаю, не знаю, — не вскипятился, а заголосил Стряпухин. — Хочешь, я тебе кучу дров нарублю, а ты мне скажешь дорогу правильную.

Дрова были объёмистыми, перевитыми огромным сучками. Володя наворотил огромную кучу чурок, пропитался потом до печёнок.

— На всю жизнь хватит. Теперь говори.

— Что помог, это хорошо, а где правильная дорога не знаю.

Стряпухин не то, что онемел, окаменел, а окостенел, потерял все движения, удалось и то с превеликим трудом открыть рот.

— Ты что старая, мать твою, Баба Яга и та добрее и языкастей, а ты, ты... Покрошу.

Стряпухин был вне себя. Решил попугать. Он поднял топор, но тотчас отбросил, так как ему показалось, что старуха, заложив два пальца в рот, пронзительно свистнула, после чего из воздуха вывалилась коса и, сверкнув в солнечных лучах, мотнулась над его головой.

— Ты это не шути, — Стряпухин плюхнулся на землю, а потом вскочил и судорожно пощупал голову. На месте. Только на макушке волос был выстрижен.

— Это ты косой махнула? — налетел он. — Это у тебя коса была, и ты свистела.

— Когда я в девках ходила, ох, красивая у меня коса была. До пояса доставала.

— Я тебя не о девичьей косе спрашиваю, а о железной, которой траву пашут. Косят.

— Нет у меня такой косы.

— А кто мне макушку обстриг? Вот тут, — он застучал по макушке, — волос был, а теперь нет. Куда делся?

— Это умный волос покинул дурную голову.

— Ты, бабка, свой интеллект туши. Что взялся и целый клок сразу.

— Так умные волосы разный бывает. Иные толпой вываливаются с дурной головы.

— Да, хрен с ним, — сдался Стряпухин. — Помоги человеку. Ради Бога, скажи, где правильная дорога.

— Не знаю. Старая, забыла. Ты вот молодой, а всё знаешь?

— Все, — с усилием отшлёпал Стряпухин.

— Зачем тогда дорогу спрашиваешь, коли все знаешь, — старуха хитро улыбнулась, но Стряпухин не заметил, — иди.

— Сбрендила бабка, — сказал Володя, выходя на улицу. — Дорога есть же. Есть. И город я вижу. Поспрошать у других? — Он осмотрелся. Такие же хатки. Махнув рукой, направился к кустарникам.

— Ну, что? — спросила Кукушкина, когда Стряпухин вытащил кляп и освободил от завязок.

— Да у нее интеллект не тот, как у бабы Яги, — небрежно бросил Стряпухин. — Какой — то путанный. Старого образца, что ли: не знаю, не знаю. Он даже деньги не берёт.

— Кто не берёт.

— Эх, — презрительно усмехнулся Стряпухин. — А ещё инопланетянка.

— Квантовая запутанность, — отбрила Кукушкина.

— Интеллект не берёт. Кто же ещё.

— А почему у тебя макушка лысая?

— Старуха сказала, что дурной волос покидает умную голову, — соврал Стряпухин и добавил. — Говорит, что есть правильная дорога, есть неправильная.

— Старуха сошла с ума, — констатировала Кукушкина, ощупывая свою голову. — Правильная дорога, неправильная. Пойдем по то той, по которой шли.

— А вдруг старуха права.

— Ты что дурак? — отрезала Кукушкина. — В чемодане такие деньги, а он какую — то правильную дорогу будет искать. Да с нашими деньгами любая дорога правильная. Но на всякий случай давай я схожу. Со мной она разговорится.

— Иди.

— А куда идти?

— Как куда? К старухе.

— Да ты, что ослеп. Посмотри.

Стряпухин посмотрел. Замотал головой, да так яростно, что шея затрещала. И было от чего. Ни хатки, ни посёлка, ни речки, ни леса... Одна степь.

— Это был степной мираж, — тяжело вздохнул он, но потом судорожно пощупал макушку, лысая, — но это же не мираж.

— Успокойся, — бросила Кукушкина. — Естественное облысение.

— Ну, если так.

— Открывай чемодан. Никого нет. Можно и смотреть, и считать. 

— Что пристала, — заорал он, разозлившись из-за естественного облысения. — Ну, на тебе.

Щёлкнули застежки. Вот и ну, на тебе. Стряпухин застыл, словно статуя. Поведение Кукушкиной оказалось странным. Она бросилась бежать, причитая на ходу: убили, убили, а нам подсунули.

— Кого убили? Что подсунули? — заёкало в груди Стряпухина.

— Ты что ослеп. В чемодане женские волосы. Убили, зарезали, волосы обрезали и в чемодан, и нам отдали. Теперь нас ищут. А я сидеть не хочу, — залилась слезами она. — Свалю всё на тебя.

— Дура, — взвился Стряпухин. — Нас просто надули. Это не волосы. Это пакля.

— Пакля, — протянула Кукушкина. — Ах, пакля. — Она бешено затопала ногами. — Надули. Деньги забрали те два мужика в депо. Мстить и только мстить. Я этого Никиту и тех двух...

— А может это старуха, — заикнулся Стряпухин.

— Что старуха?

— Наколдовала. Колдунья.

— Совсем очумел. Ты что не видел, в каких хатках живут современные колдуньи? Мираж это был. Мстить. Мстить.

Речь Кукушкиной была настолько образной, что мы не решаемся ее приводить. Пусть она выговорится, ничего интересного мы не услышим ПРОДОЛЖЕНИЕ.