Однажды под небом

Черная мигающая вертикальная риска на белом поле монитора — у слишком впечатлительных натур, отягощенных буйным прошлым она может вызвать приступ эпилепсии, ввести в транс, раскрыть или закрыть чакры — кому как повезет.

Джокер просидел до утра, глядя на риску, но так и не и рискнул клацнуть ни буквы. Весь результат ночной медитации сводился к одной старой, заезженной мысли — все слова, как и сны не несут ничего, они лишь призваны закрепить и оформить рамку того, что мгновенно впитано и осознано мозгом, уже впечатано в нарратив и его нервные окончания прямо сейчас щупальцами осьминога осваиваются в пространстве событий, формируя будущее, куда еще надо суметь найти дорогу.

В последнее время он боялся снов. По сути, это был даже не страх, а томление вчерашнего школьника перед первой брачной ночью, предчувствие встречи с землей у того, кто сознательно оставил парашют, страх алкоголика увидеть дно бутылки, за которым край и конец мечте. Он боялся выпить свои сны до дна и больше не вернуться туда, где настоящий дом, где все знакомо, но слишком строгий привратник. При входе и выходе он тщательно ощупывал карманы памяти, отнимая все, даже мелочь, оставлял только флер, легкий налет в виде необъяснимого ощущения тоски.

«Что дает имя? Нанесу его мазками букв на электронный холст, и что?»

Ее имя он вынес оттуда.

Харли.

Вот ю дуин, Харли? Вот из зэ кэпитал, хуй из ондъюты тудэй, черт, не понимаю я по-вашему, Харли, лысын ту ми? Послушай, Харли, без тебя мне кил май сэлф, окей? Секир башка, андэстэнд? Пожалуйста, не уходи, оставайся там, где ты есть, блять, я найду тебя, ай лав ю бэйби, я не могу без тебя, мать твою.

Пять букв, пять лазерных прицелов сошлись в один и прожгли в его лбу дыру. Повертел имя в руках, продел суровую нитку и повесил на шею. Медальон тут же ожил. Привратник прошляпил, теперь чисто джаз, онли Джокер и Харли.

Инь и янь, плюс и минус.

Нате.

Сейчас надо сделать все правильно. Хоть раз в жизни. Доказать самому себе, что твоя Земля плоская и на ней есть только одна точка, куда ведут все пути.

Но в эту точку сна не попасть по-людски. Там нет окон и дверей, а поезда и самолеты пролетают мимо, без остановок.

Закрыть свою дверь, потерять ключи навсегда, идти босиком с закрытыми глазами и вытянутыми руками в сторону вокзала, пешком, в надежде, что собьет машина, упадет кирпич, укусит бешеная собака или оштрафует ГИБДД за слишком летний протектор на пятках. А может у того, кто метает карты, дрогнет рука.

Но нет, не повезло. Он дошел без приключений, ибо мир замер, услужливо выгибая спину и глядя на глупое чадо с мягкой иронией.

 

В кассе тыцнул наугад в расписание поездов, взял билет. Удивленной кассирше с многоэтажной прической так и сказал: «Дайте куда-нибудь, все равно.»

Все так же не глядя в него, отдал билет проводнице, прошел в свое купе, открыл занавески на окне и стал махать рукой стоящим на перроне. Кто-то помахал в ответ, кто-то с досадой махнул: «Пиздуй...»

Через день поезд пришел в какой-то город. Потом еще. И еще. Города сменялись один за другим. Шли дни и недели. Пассажиры входили, выходили, уживались, меняли статус, женились, разводились. Кого-то уносили вперед ногами, кто-то рождался по-новой. Под ногами бегали дети, кричали. Шумные толпы чередовали одна другую, выходили в тамбур курить. Пели песни. Дым висел слоями, сквозь него торчали с полок чьи-то вонючие ноги. Заходили цыгане, гадали на костях, жгли костры в проходе. Иногда одухотворенные личности, перепив дешевой смолы, устраивали дуэли в тамбуре. На ножах. Кому-то не везло и проигравший выбывал из чата под аплодисменты просто в открытый космос. До востребования.

 

Пару раз Джокер сам давал слабину, заводил отношения. Строил отношения. Выяснял отношения. Его били по щекам и обливали слезами ревности, обзывали мазохистом, садистом и нонконформистом. Но всегда из болота навязанных чувств его вытаскивало странное видение, едва закрывал он глаза у себя на третьей полке под потолком — где-то там, на краю его плоской земли плещется вечное море, по берегу бредет босая девчонка и вокруг ее головы пылает солнечный нимб. И тут же медальон жег его грудь с новой силой, умный поезд вприпрыжку прибавлял копоти, а ночное сновидение как летний дождь смывало с души горечь от ощущения несбыточности.

 

Поезд шел долго. Потные кочегары без устали кидали в топку уголь, сверкая зубами. Близилась зима. Иногда Джокер выходил пройтись, просто подышать, и тогда поезд притормаживал, шел рядом как старый приятель, пожилые проводницы садились на ступеньки, курили, и рассказывали ему как они устали в этом мире лжи и коррупции, начальник пидарас, водка дорогая, а пассажиры стали жадные шо пиздец, за каждую копейку удавятся. Он кивал головой, поддакивал, и думал, что если Земля окажется все-таки круглой, через год он вернется сюда снова и все повторится.

И тогда только — kiil may self.

На некоторых станциях он прятался в туалетах, закрывался, зажимал уши. Но даже если выходил через час, поезд все равно стоял и ждал, его верный ишак.

Для подтверждения своей странной теории, несколько раз Джокер садился на поезда, идущие в обратную сторону. И всякий раз происходило обыкновенное чудо — в состав била молния, он сходил с рельсов и становился на соседние, в обратку, или налетал ураган и уносил почему-то именно вагон Джокера на юг, куда текут все реки, то внезапно кончался бензин, то пассажиры поднимали восстание и требовали девок, денег и зрелищ. Однажды поезд захватили разбойники, под предводительством самого Никиты Михалкова. Они искали какой-то саквояж. Смерив Джокера удивленным взглядом, Никита Сергеевич уставился на его босые ноги, похлопал по щеке: «Ах, Лемке, Лемке... Вы все такой же... Золото где?»

Золото было, и Джокер даже знал где, но стоило только моргнуть, как все исчезало, и появлялось новое, новые люди, новые города, страны, эпохи. Поезд обогнул Землю уже несколько раз, а его плоскость похоже, осталась где-то за ложным взмахом ресниц, за углом, там, в вечно недостижимом «завтра».

Его надежда так же истлела как и его шмотки. Однажды за завтраком он достал пакет с остатками надежды, высыпал последние крохи в чай, расколотил и выпил. И снова, будто радио послушал.

Нет, теперь уж точно нечего ждать. Поезд никогда и никуда не придет.

Вечное экзистенциальное невозвращение.

Поняв простую как плевок истину, Джокер вышел на полном ходу, и пошел под откос.

Он шел через поля и пажити, по пояс в траве, пьяный от ощущения близости космоса. Он вдруг с удивлением обнаружил, что узнает эту местность. Это была она, его обетованная Земля на трех китах, его плоскость, за которой, если не ошибаюсь, вон там, еще через метров сто...

Был обрыв.

Он пришел по равнине на вершину Ай-Петри.

Внизу горел вечерними огнями и плавно стекал к морю белый город. Джокер сорвал с шеи медальон, зажал в кулак и двинулся вниз.

Вода встретила его, как мать встречает заблудшего сына, — омыла ноги, умыла лицо, слизала кровь с запекшихся ран. Она баюкала в колыбели волн его усталое тело, а молодые звезды осыпали его пеплом сгоревших надежд, в которых больше не было смысла, ибо он был дома, в конце пути.

Вдоволь насытившись молоком матери, Джокер вышел на берег и уронил медальон. Нагнулся чтобы поднять, и столкнулся лбом с ней. Девушкой с распущенной косой.

— Черт... Эй, мужик! Чуть поммедленней, а? — она откинула назад огненные локоны и потерла ушибленный лоб.

— Харли? — Ахнул он и бухнулся без сил на гальку.

— Чего? Постой.... Джокер?!!!