Хоровод

— Там вся грядка! Потопчешься, примелькаешься. Чего-нибудь своего читанёшь со сцены и попрёт дело, — Цацкин активно вёл дворами, утопая в сугробах.

— Журналистов поди всяких валом, если там, как ты говоришь, вся грядка, — авторишко неуверенно кувыркался следом.

— В том и гусь, что там никого нет! Видишь же, через какие ебеньца добираемся. Край Земли! Максимально закрытый клуб. Раньше там был великий кинотеатр. А теперь там стоят грабли. Ну, и эти собираются. Каждую новогоднюю ночь.

— А как проходки достал, если настолько закрыто? — авторишко не всегда попадал след в след Цацкину, уходил в снег по пояс.

— Запросто! Я постоянно всем лижу жопы! Я бесконечно в центре любых тусовок! Я записываю номера всех, кого вижу вокруг! Я кость в горле! Или как там сказать-то...

— Затрахал всех.

— Во-во! Это я. Это моё прям. Ты пакет не протерял там?

Авторишко крепко сжимал пакет, в недрах которого лихорадочно трясло холодец, да верховодил литровой банкой господин самогон.

— Нет. Не обронил. К сожалению...

Закоулки исчезли неожиданно. Словно провалились в сумерки уходящего года. Путники выпали на небольшую площадь, в центре которого двухэтажничало оледенелое строение.

— Вот оно, — восторженно высморкался Цацкин. — Средоточие силы!

Из средоточия выпирало облезлое название «...ИБИРЬ». Кругом дышало подозрительной тишиной.

— Как-то не попахивает торжеством-то, — засомневался мнительный авторишко и принялся озираться по сторонам.

— Не пикай в таз!

Цацкин подошел к двустворчатым входным дверям, не снимая варежку подышал на руку и взялся за винтажный металлический кнокер с изображением Льва Толстого.

— Львушка-колотушка, — самодовольно хохотнул он.

И торжественно постучал в дверь! Ответило безмолвием. Цацкин обхлопал с себя снег и повторил стукаческий момент. Но, нет. Цацкин обхлопал снег с никудышного пальтишка авторишки и попробовал стучать ещё торжественнее. Но, нет же, нет. Не отворяли.

— Не понял... — действительно не понял Цацкин.

Но тут из-за угла «...ИБИРИ» спасительно вышагнула огромная бабища в некрасиво расстёгнутом пуховике. Гулька на её непокрытой голове накренилась, румяные щеки заполонили всю лицевую часть. От бабы пахло мандаринами и феминизмом.

— А ну, ёбанаро-о-от!- она стала больно колотить в дверь могуществом ног. — Откидывай шпингалеты, в калечину мать!

Не без ужаса, авторишко узнал в поддатой великанше авторку Неквасову. Оробел. Внутри, между тем, завозились с засовом.

— Женечка, простынешь, — распахнул двери сухой старик. — Бегаешь туда-сюда.

— Ваших ссыкух не дождёшься из сортира, — бестактно булькнуло из авторки и она заспешила на второй этаж.

— Господа? — обратился старик к новоприбывшим. — Пригласительные?

И пока Цацкин копошился во внутренних карманах и предъявлял мятые проходки, авторишко продолжал бледнеть.

— Добро пожаловать в клуб «Перро», — едва слышно просипел старик. — Поднимайтесь в банкетный зал на втором этаже. С наступающим вас.

— Старик просто охренеть как похож на Мамлеева! — яростно зашептал авторишко Цацкину, когда они уже поднимались по ступеням. — Просто капец как! Это что, всамделишный Юрий Витальевич? Это что, какое-то волшебное место?

— Не выматывай рот! Это обычный сторож. Охраняет здесь грабли. А раньше здесь был...

— Ты уже говорил.

Из-за двери банкетного зала тянуло невообразимым безмолвием. Не слышно было даже недовольный бубнёж Неквасовой. Авторишке, признаться, совершенно не хотелось внутрь. Живот крутили нехорошие предчувствия. Он уже сильно сомневался в собственном литературном азарте. Но Цацкин рванул дверь.

Под потолком банкетного тошнотворно плыли диско-шары, прижигая отблеском плоских зеркал мишуру, медным мохом поросшую по всему залу. Бренькали, тренькали — шумели посудой за столами бесчисленные гости. Уже робко повтыкали ложки в праздничные бока салатов — разорили совершенство. Перекидывались репликами, посасывали винцо, перемигивались с гирляндами. Ждали горячее и отмашку — нажираться, это было понятно.

На пяточке сцены возвышался бранный бард Елизар Землекопов. Его мускулистое горло хтонически надрывалось, провожая очередной «этобылнелегкийгод»:

— Эх, Цой, Виктор Цой, Наутилус, Летов! Музыка шикарная, но до хуя куплетов!

— Господи... Да здесь же все. Этого просто не может... — авторишко остолбенел.

Цацкин вырвал у него пакет:

— На кухню унесу. В общак. А ты, давай, кружи снежиночкой.

Но какой там кружить! Авторишко глаз не мог отвести от застолья.

Вот орёт писатель Аствагрицахопцацатуров:

— Если подадут пеликана, мне пупочек.

— А пеликанью кожу — мне! В малечину мать! — хохотала уже сильно датая Неквасова.

— А мне из пеликаньего бульончика нужно обязательно дать обсосать лавр... — упаднически икнул писатель Аквалангов.

Чуть обособленно сидел на двух стульях Телёнкин. Пытался извлечь из-под «шубы» селёдку. Та не извлекалась, Телёнкин ненавистно дул щечки:

— Уеду из страны. В июне. Потому что, как я поеду из неё по зиме? В шортах?! Уеду. Кто вашим детям будет давать курс литературы тогда? А мне плевать, — и сплюнул на стол косточку от рыбки.

— Ой, детей жалко до опизденения! — подслушав гундёж Телёнкина, всплеснула Сарочка Самаркандова.

И плеснула себе.

Явился старый Юзеф, ведя за руку мальчонку в очень коричневом тулупчике.

— Смена моя! — радостно каркнул он в безразличие. — Пашечка. Скажи чего-нибудь, внучек.

— Пголетагка, нагкотики, мусога-пидогасы, — охотно провозгласил коричневый мальчик.

— Покормить надо ребятёнка. Он у меня пельмени любит — страсть как. Больше ничего не признаёт. Только собственный литературный дар и пельмени. А и кормлю! Не голодному же ходить пацану-то.

— Голодных детей жалко до охуения! — заплакала Самаркандова и подлила себе.

Чтобы синие, осовевшие рыльца не травмировали юное коричневое дарование, его увели на кормёжку в дальние дали кухонной зоны. Оттуда же прискакал жизнерадостный Цацкин.

— Ну, чего ты тут? — дыхнул он в авторишку свежепринятыми напитками. — Постесниваешься?

— А это кто такие? — авторишко кивнул на стоящий особняком столик, где напряженно сидела группа лиц, предположительно мужского пола.

— Это элита, — нахмурился Цацкин. — Витьки. Все бабки у них. Семь подземных королей, блядь!

— И что? Все семеро Витьки?

— Да кто ж знает. Они ни с кем не разговаривают.

— И ничего не едят. Просто молча сидят что ли?

— Дзен, хули.

Авторишко вдруг панически захотел полежать. Дома, под одеялком и так, чтобы после полежанок, в голове и духу не осталось от увиденного им «синего огонька». Силища его текстиков иссыхала в корку, сыпалась мандариновой цедрой в общий, неприятный на вид графоманий пирог. За столами, между тем, продолжалось:

— Был у меня смешной случай в новогоднюю ночь, — тараторил Аствагрицахопцацатуров, набив рот пеликаньим пупком. — Но он, с вашего позволения, немножечко с блевотинкой.

— У всех есть смешной случай в новогоднюю ночь, — запивал самогоном спирт мощный писатель Обрубанов. — И у всех он с блевотинкой! А ты сколько жмёшь от грудей? А подтягиваешься? А сидел? История у него...

— Тоже, помню, история была в новогоднюю, — задумчиво сощурился Сенчишев. — Помню: ночь, холодно, темно, кого-то убивают, кого-то уже убили, кто-то пьяный ладит к потолку петлю, кто-то...

Сенчишев горько заплакал. И немедленно выпил.

— А дети? — ревела Самаркандова. — Дети голодные там были, Ромочка?

— Были, Сарочка! — заходился Сенчишев. — Целый эшелон.

— Сука, я не могу, — Сарочка подлила себе и — не чокаясь — шандарахнула.

— Уеду из страны, — Телёнкин пожрал всё вокруг себя и лениво ковырялся флешкой в зубах.

— Эх, Цой, Виктор Цой, Наутилус, Кинчев! Я к шикарной музыке с детства восприимчив! — бесновался на эстраде Землекопов.

К столам подлетел суетливый дед и начал плескать всем в морды из их же стаканов. Задребезжал:

— А вот оно вам, господа-товарищи, и ага! Как говорится, никогда такого не было и заверните две, будьте любезны!

— Кто это? — испугался авторишко.

Цацкин попытался вспомнить псевдоним, порылся в пустой головёнке и отмахнулся:

— Это Веллер. Трётся тут. Со сторожем, которого ты с Мамлеевым перепутал, в шашки рубятся.

— И, я так понимаю, охраняют грабли?

— Само собой. Ты уже понял, да, схему?

Авторишко действительно всё давно уже понял. Он начал лихорадочно соображать, что он умеет ещё, кроме бесполезных буковок. Чем он может быть полезен людям. Как — с пользой — жить жизнь. И, главное, как больше никогда не оказаться здесь? С этими.

Прибежала какая-то женщинка:

— Мальчики, помогите дверь в уборную выломать! Дашка Мопсова закрылась там и роман херачит. А у неё их одиннадцать вышло за год. Куда ещё-то?

Все дружно загрохотали отодвигаемыми стульями. Неуверенными походками двинулись к уборной.

— Вали её на бок. Ломай ей сюжет!

Воспользовавшись суматохой, авторишко отступил в тень — поближе к ёлочке. Возле неё притаился лысенький, небритенький мужичок в камуфляже. Он бережно отодвигал в сторону гирлянду на еловых ветках, срывал пастилки и потихонечку жрал.

— Прилипает? — аккуратно поинтересовался авторишко.

— Простите?

— Пастила к нёбу не прилипает?

— Мне нормально.

— А вы почему со всеми не веселитесь?

— А я ещё успею повеселиться, — нехорошо ухмыльнулся лысенький, небритенький мужичок в камуфляже. — Охуеете все.

До выхода было два прыжка. Авторишко уже было раскачал корпус, чтобы выпрыгнуть из этого пекла, но все закричали:

— Дед Мороз! Дед Мороз! Дедушка Моро-о-оз!

И в клуб «Перро» ступил Дед Мороз. Он был высок и сед, исполнен черных одеяний. От него пёрло ледяной отрешенностью и немного дермишком. Мороз оказался синь в ноль, едва держался за мешок. Но все вокруг радовались, свистели и улюлюкали, топали и хлопали. Авторишко готов был поклясться, что среди общего шума он явственно различал цокот копыт. И, конечно же, Мороза он очень узнал.

Дед одним махом выщелкнул с эстрадки Землекопова, забрался сам и мучительно уставился на счастливых членов закрытого клуба. Когда гомон поутих он, отечески улыбнулся, двенадцатикратно отрыгнул и провозгласил:

— Ну, собственно... С новым годом, дорогие ёбаные гады!

Из колонок завизжала дискотека 80-х, ударили хлопушки. Телёнкин с Обрубановым, восторженно завизжав, бросились в пляс. Мороз принялся доставать из мешка спрессованные брикеты и раздавать участникам весёлого клуба.

— Всех трахну, всех трахну, всех трахну! — потно выплясывал только что нарисовавшийся, но уже обсаженный писатель Разминаев и жадно откусывал от подаренного брикета.

Беспорядочный чёртов кавардак вот уже стал хороводом. В него засосало и Цацкина. В него грозило затянуть и авторишку. Всё искрило и мигало. Невыносимая духота сливалась с нежным вокалом Дитера Болена и безутешным плачем Самаркандовой, которая пьяно наглаживала по голове коричневого Пашку, добивающего очередную пельменную порцию.

Авторишко взревел и бросился в окно. 

— Надо любить, а не «всех трахну», — задыхался он, стремительно удаляясь от «...ИБИРИ». — Любить. Ну, хоть кого-то надо любить в этом адском гиньоле. Ну, пожалуйста!

Он убегал по накатанной дорожке. Не далее, как сегодня вечером, они прокувыркали её с Цацкиным. Хотелось скорее покинуть закоулки. Вырваться на волю — из ада интеллигенции в родненький, светлый, очень понятный быдляк. К оливьешке и бенгальским огням. К поющей из ящика Лолочке Милявской. К стопочке и мандаринке. К завтрашнему рассольцу!

Небо заискрилось сотнями и сотнями фейерверков. Улицы наполнились радостными криками людей. Казалось, всё отвлеклось на ночь, чтобы стать Миром. Чтобы наутро снова обратиться в жизнь.

<2022>