Гонщик и Боливар (часть последняя)

По дороге Андрей с Демидовым говорили в основном о текущих делах, не касаясь разговора с Подобедом. Дальше мы вновь поехали возить заготовки из цеха в цех. До обеда. С обеда Андрей вернулся быстро и, сказав не понятно кому: «Чего тянуть кота за аксессуары», направил меня к зданию столовой. Вернее, за неё. К той двери, откуда вечером выходили Подобед с проверяющим. Ждать пришлось недолго. Скоро из неё появился Подобед.

— Александр Николаевич, можно обратиться? — осторожно начал Андрей.

Начальник неторопливо обвёл взглядом сначала его, потом меня и, расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке, сказал:

— Отчего же не поговорить. С тобой завсегда интересно… И как это только у тебя получается? — Подобед достал сигареты и закурил.

— Тут дело такое… — было заметно, что Андрей не знал, как начать разговор, и старался подобрать слова.

— Боливара пришёл спасать?

— Ничего от вас не скроешь. А почему вы его списать решили? Конкретно вам что он сделал плохого?

Подобед глубоко затянулся и, выдыхая дым, сказал:

— Сам говорил — будущее за машинами, — потом, подумав, добавил. — А то вдруг он ещё и летать начнёт? Сам понимаешь — так нагадить может… Зачем мне эти проблемы? И так слухи о нём, — он кивнул на меня, — похоже, по Пензе гулять начали. Вот одного только понять не могу — зачем тебе всё это надо?

— Что именно?

— Всё, что ты для него делаешь. С писарем-то всё понятно — люди никогда ни о чём договариваться не хотят. Только друг другу доказывают, кто сильнее. Ну или кто власти больше имеет. Вот и он не смог напрямую тебе свою силу, вернее власть, показать. Так через коня твоего… Чувство самозначимости потешил. Но ты-то из-за чего всё для Боливара сделал? Ветеринар, зубы… И сейчас вот договариваться пришёл. О чём только, не знаю.

— Ну, то писарь. Он хотел всех себя бояться заставить и делать, что он скажет. Мне этого не надо. Я, как сами заметили, с вами договориться хочу.

— О чём?

— Ну, если Боливар списан и дорога ему на бойню, давайте я его выкуплю.

— Как это?

— Неофициально. Официально он до бойни не доживёт. Он же всё равно списан.

— А почему я должен тебе помочь? Говорю же — не понимаю, почему ты всё это делаешь, а поэтому сомневаюсь. Вернее, думаю, как мне эта помощь аукнуться может.

— Не знаю, поймёте ли вы. Это внутри. Из детства. Вы сами сказали — люди друг другу пытаются силу свою показать, вернее, заставить себе подчиняться. Кто силой, кто хитростью. А животные и так нам подчиняются и верят… А мы их… Неправильно это. Жалко мне их.

— И ты прям с детства каждую зверушку жалел? Вроде деревенский. Как же там курицу зарубить или свинью зарезать?

— Нет. С курами, свиньями и коровами проблем нет. Это еда, и к ним душой не прикипаешь.

— Сложно как-то у тебя.

— Да просто всё… — Андрей задумался. — После одного случая понял всё. И эту ответственность за них почувствовал. Если есть минутка — расскажу.

— Валяй, всё равно ещё не докурил.

— Вы правильно заметили, Александр Николаевич, из деревни я. Ну и с детства видел, как скотину растят и потом забивают на мясо. И отношение было соответствующее — вырастили, забили. Выполнил своё предназначение и больше не нужен. И была у нас собака. Сколько ей лет тогда было — не скажу. Но столько себя помнил, столько и она у нас жила. А лет мне тогда было двенадцать или тринадцать. Старая она стала. Собака. Отец мне и сказал: мол, всё, толку от неё нет. Отведи в посадку и убей. И новую заведём. А я как раз новый поджиг сделал. И подумал — заодно и испытаю. Сделал из верёвки поводок, цепь-то с ошейником для новой собаки пригодится, и повёл её в посадку возле Суры. И друган со мной увязался — посмотреть, как поджиг стрельнёт. Собака совсем старая была. Шла, куда вели. Зашли мы в посадку, где никто не видит, достал я поджиг и в голову ей выстрелил. Упала она. Подёргалась. И затихла вроде. Мы дальше на берег Суры пошли. Но там ничего интересного не было. И поджиг зарядить больше нечем было. Решили домой сбегать — спичек натереть. Пороха больше у меня не было. Так вот на обратном пути, в посадке, собака эта… Не убил я её до конца. С одной стороны головы, стрелял куда, месиво кровяное. Уха нет. Глаза тоже. А она меня увидела глазом своим одним. И жмётся ко мне. Больно, видно, аж скулить не может. Но трётся и хвостом пытается от радости махать. А кругом, во всём мире для неё нет роднее человека, чем я в этот момент.

— Жуть какая. И ты её выходил, или умерла?

— Повесили мы её на той верёвке, на которой привели… И домой побежали. Ещё раз стрельнуть из поджига хотели… Я тогда не понял ничего. Что натворил. А вот позже…

— Да… Не ожидал… И когда понял?

— Да когда в армию попал. И там понятие это пришло — что ты, в принципе, в этом мире один. И очень надо дорожить теми, кто тебя не за что-то, а вопреки всему любит. Родители… Они же тебе всякому и всегда рады. И гордятся. Ну и твари эти бессловесные. Радуются тебе… Просто потому, что ты есть. Рядом. И чтобы ты им ни сделал… Ты для них Бог! Всю жизнь у меня перед глазами — глаз этот подслеповатый у собаки и как она жмётся ко мне… Вот собственно и почему это всё. С Боливаром.

— Ладно, Гонщик. Подумать мне надо. Опять же Шимановский процесс запустил. Давай так — завтра с утра ко мне в кабинет приходи. Переспать мне с мыслями своими надо. Как говорится, утро вечера мудренее.

— Спасибо, Александр Николаевич.

— За что? Вроде ещё ничего не решили.

— За то, что выслушали. Никому ещё этого не рассказывал.

Андрей забрался на телегу, и мы покатили по территории ЛТП. Снова бесконечно что-то возить. Ещё один день заканчивался. Как обычно.

 

По вечерам, когда солнце пряталось, стало заметно холодать. Осень начала чувствоваться. Каждое время года у меня вызывало своё ощущение. Ощущение происходящего. Или того, что должно произойти. Лето — это куча работы, нескончаемые и бесконечные дела. Короткие ночи, которые пролетают, не успев начаться. Но которые ждёшь, потому что они приносят прохладу. Зима — это тягучее время, которое нужно просто пережить. С постоянным холодом, от которого можно спрятаться только в конюшне. И то не всегда. А вот весна и осень… Со временем у меня стало меняться отношение к этим временам года. И вот почему. Раньше я очень любил весну. Ждал этого времени, когда в воздухе появлялось что-то неуловимое, что заставляло кровь бежать быстрее. Даже воздух начинал пахнуть как-то особенно. Это время начиналось с таянием снега и заканчивалось с появлением первых листьев. И каждый год всё это время мне казалось, что меня ждёт что-то необычайное и прекрасное впереди. Что должно произойти какое-то волшебство. Что перевернёт мою жизнь. Но каждый год летом меня ждала только нескончаемая работа. Когда же наступала осень и листья с деревьев начинали осыпаться, мне казалось, что жизнь начинает замедляться. Становилось холоднее, и пропадали даже звуки. Или мне так просто казалось. По утрам было тихо. И, что странно, с некоторого времени я больше стал ждать осень. С её спокойствием и умиротворённостью. Может, я просто стал старее и хотел отдохнуть… А может, устал от пустого ожидания этого чего-то хорошего каждую весну и понял, что всё хорошее было раньше… И просто начинал радоваться наступающему спокойствию.

 

На следующий день, как и договаривались, Андрей подъехал к зданию администрации и отправился в кабинет к Подобеду. Меня оставив возле крыльца. Не было его довольно-таки долго. Появился он, скорее, какой-то озабоченный, чем удовлетворённый.

— Ох, и Подобед этот… — сказал он мне. — Вроде и пошёл навстречу… За деньги, но… Непонятно до конца, как оно всё выйдет. Надо ещё с Василичем переговорить — пока-то правильно он мне во всех ситуациях советовал.

Всё время до чая Андрей вслух рассуждал о каких-то вариантах скорости доставки документов казённой почтой.

Подкатив к столярке, он сразу же начал выглядывать Демидова. Он же, увидев Андрея, сам подошёл к нему.

— Ну? Переговорил? — сразу начал он.

— Переговорил. Но сильно легче не стало.

— Отказал?

— Нет. Не отказал. И деньги зарядил, как ты и говорил.

— Так в чём же проблема? Много зарядил?

— Нормально. Проблема в другом — документы уже ушли. И если за Боливаром приедут быстрее, чем я его заберу, то Подобед отдаст его на бойню. А сколько документы ходить будут и когда за Боливаром приедут или его туда везти придётся, никто не знает. А мне тут ещё две недели торчать. Прям хоть свечку бюрократам беги ставь. Чтоб тянули подольше.

— В общем, Александр Николаевич в своем стиле… — подытожил Демидов. — И денег готов взять, и не подставиться. Но хорошо, что возможность дал. Но как ты его уговорить смог? У него обычно «не подставиться» на первом месте.

— Еле-еле… Но смог, — ответил Андрей.

 

Андрею осталось пробыть здесь две недели. Время неслось… Мне казалось, что дни просто мелькают. Хотя ничего особенного не происходило. Мы так же каждый день выполняли свою работу. Приезжали на традиционный чай. Но Андрей постоянно был чем-то озабочен. Он несколько раз звонил от Демидова домой и о чём-то договаривался. Но каждый раз после разговора был угрюмым и неразговорчивым. Наверное, у него ничего не получалось. Я понимал, что он хочет спасти меня, и у него не выходит задуманное.

Меня расстраивало больше не это. А то, что он уйдет, и мы больше не увидимся. Ещё никто не возвращался. Кто уходил из моей жизни. И даже то, что будет со мной дальше, меня не сильно волновало. Андрей же не хотел сдаваться и до последнего искал выход.

Но его, похоже, не было. Или Гонщик его не видел. Он ещё раз переговорил с Подобедом, но тот сказал, что всё уже решено и ничего меняться не будет. Перед самым отъездом Андрей пытался выяснить у нового писаря, толстого и постоянно потеющего мужика, который недавно сюда попал, что с документами на моё списание. Где они и сколько времени у него есть, чтобы что-то придумать. Но новый писарь ничего определённого сказать не мог.

Последний день, как я этого не хотел, всё равно наступил.

Андрей пришёл, как всегда, рано. Но только насыпал мне зерна и налил воды. Он не стал меня запрягать. Сев напротив, он молча смотрел, как я ем.

Так он сидел, пока не стало слышно, как заработали цеха.

— Я только документы оформлю и вернусь.

Дверь за Гонщиком закрылась, а я стоял и думал — вернётся или нет? С одной стороны, он обещал. Но с другой — это тяжело. Прощаться. И проще просто не вернуться. Я попытался вспомнить, как я его первый раз увидел. Здесь. Первый раз. Но вместо этого перед моими глазами начало проходить всё, что случилось за время, пока мы были вместе. Новые зубы. Вновь появившаяся сила. Удивлённые лица цыган. Звук подков ночью перед автомобильными боксами. Постоянный смех вокруг. Вид с постамента. И моё новое имя — Боливар.

Не знаю, сколько времени я пробыл в своих воспоминаньях, но в дверях вновь появился Гонщик.

— Всё вроде, оформил. Свободен, — но звучало это не особо весело. — Про тебя тоже договорился. С Василичем. Он по очереди кого-то присылать будет. Нового конюха тебе не дадут, потому что бумаги на списание оформлены. С кормёжкой тоже всё нормально должно быть. Вот только забрать тебя сейчас не могу… Надо домой сгонять, денег занять… На работе восстановиться… С машиной договориться. Не могу точно сказать, когда я тебя заберу… Но я вернусь. За тобой, — Андрей присел на ларь с зерном, — присяду на дорожку. Как говорится, долгие проводы — лишние слёзы.

Посидев молча несколько минут, Андрей встал, потрепал меня по гриве, прижался щекой к моей щеке и вышел, не оборачиваясь, из конюшни. Твёрдой пружинистой походкой.

Гонщик ушёл. Как и все, кто был до него. Дни стали тянуться невыносимо долго. И даже не из-за того, что меня теперь не каждый день выводили на работу. А из-за какой-то ноющей глубоко в груди тоски по Андрею. Люди, которые кормили меня и убирали конюшню, менялись каждый день. Но все старались сделать это побыстрее и молча. Что меня ждёт впереди, я не представлял.

Прошла неделя. Демидов заглянул всего два раза. Оба раза внимательно осмотрел конюшню. Поглядел меня и погладил по гриве. Уходя второй раз, он подмигнул мне и сказал:

— Не боись — прорвёмся. Может, всё сложится.

Что сложится и куда мы прорвёмся, я так и не понял. Время шло.

«Гонщик уехал. Как и все. Меня списали. Остаётся только дождаться, когда меня отвезут на бойню», — думал я. Когда я был молодым, на ипподроме от нас часто увозили куда-то лошадей. Я никогда не придавал этому значения. Они были, бегали рядом, пытались укусить или наоборот потереться, а потом в один миг их не становилось. Я никогда не задумывался о их судьбе. Теперь я понимаю, что молодые продолжали жить. Где-то работая или продолжая участвовать в скачках. А вот старые пропадали навсегда. Для всех. «Вот и моё время пришло. Пропасть для всех. Насовсем». Но как это будет — я не знал. Мне оставалось только ждать.

И этот день пришёл. Ворота конюшни широко раскрылись, и на пороге появился незнакомый мне мужик. Наверное, из новых. Он на всю открыл и ворота, и двери стойла.

— Пошли. Машина за тобой пришла, — сказал он и ловко накинул мне кусок верёвки на шею.

«Ну а зачем мне на бойне упряжь», — подумал я. И пошёл за своим провожатым. Он повел меня к выездным воротам. Я понимал, что больше сюда никогда не вернусь и в последний раз рассматривал эти ставшие родными строения. Каким-то отстранённым и поэтому свежим взглядом. Я видел стены механического цеха, покрашенные разными красками (никогда не обращал на это внимания), зелёный мох на шифере старого склада, заплатки на остатках асфальта, чувствовал запах осени, смешанный со сладким дымом литейки. У ворот царило какое-то оживление: «Неужели меня все провожать пришли?»

Вожатый подвёл меня к воротам. Толпа расступилась, и я увидел Гонщика!

Он стоял и молча улыбался, глядя на меня. В руке у него была старая потрёпанная уздечка.

— Вот, новую не успел… Справить. А мне теперь туда нельзя. Вот Юрка и попросил. Чтоб привёл. Он жокеем раньше был — понимает в лошадях. Как и обещал — приехал. За тобой, — Гонщик достал из кармана морковку. — Со своего огорода. Сейчас погрузимся и рванём домой.

Люди подходили и подходили. Все здоровались с Андреем и улыбались, глядя на нас. Гонщик тем временем одел на меня уздечку и, оглядываясь по сторонам, спросил сразу у всех:

— Где Василич? Мне с ним переговорить надо. Кто-нибудь видел?

— Да, идёт. Сказали уже, что ты приехал, — сказал один из последних подошедших.

— Мужики, а принесите ещё досок несколько. Чтоб Боливара в кузов погрузить.

Несколько человек направились в сторону столярки.

Из-за угла появился Демидов. Он шёл от здания администрации. Андрей, увидев его, помахал рукой.

— Привет! Ну вот, как и обещал — приехал.

— Это хорошо. А то тут все на измене. Подобед же подстав не любит… Под моё слово это всё…

— Да, Подобед, — Гонщик достал из кармана плоский сверток, обернутый газетой, — здесь всё, как договаривались. Передашь?

— Конечно.

— Быстрее не мог. Пока с работой, пока деньги занял, пока договорился с машиной этой. Рассказывай, как Боливара получилось спасти.

— Как, как… Случайно. Наверное. Как ты уехал и пока документы не пришли, что Боливара на бойню везти, всё спокойно было. Мы его даже на работу иногда выводили. А как письмо пришло с оформленными документами, что, мол, везите, Подобед начал торопить. А ты звонишь — не могу да не получается. Ну, думаю, отправлять надо. Никуда не денешься. И вот с работы иду как-то, а ко мне цыгане. Знают, что я здесь работаю, вот просят вечно что-нибудь. В этот раз им понадобилось два теплообменника сварить. Ну что в русскую печку монтируешь, в топку, и водяное отопление по дому тянешь. Не знаю, себе или продать кому. Не столь важно. Я им отстаньте, мол, не до вас. И так голова кругом. А они — что я злой такой-то. Вот конюх у вас веселый, на коне с золотыми зубами ездит. Всегда и пошутит, и расскажет чего, не такой, как ты. Только что-то его давно не видно. Вместе с конём. А я им, мол, про них голова-то и болит. И рассказал ситуацию. Ну они сказали, что надо бы тебе с Боливаром помочь. А на мой вопрос как, ответили, что очень просто. Я им два теплообменника, а они мне свежую шкуру. Лошадиную. Даже цвет подберут. Дальше — просто надо сказать, что конь издох. И для отчётности шкуру сдать. И что они сами Боливара забрать готовы, если что. Слух про коня с золотыми зубами среди ихней братии далеко ушёл. И если такого коня заиметь, то сильно выгодно его продать можно. Вот такую идею подкинули. Дальше я здесь с мужиками переговорил, и многие согласились помочь. Сварить эти теплообменники. Помнят тебя здесь люди. Быстро, кстати, сделали. Ну, а дальше я с Подобедом переговорил. И под мою ответственность… Всё оформили. Но что ты с деньгами вернёшься — теперь моя головная боль. У Подобеда я в должниках. Ну человек такой, сам понимаешь.

— Это понятно. Ну спасибо! — Гонщик крепко пожал Демидову руку. — Не знаю даже, что сказать… Как отблагодарить…

— Да ладно…

— Нет, правда, будешь в Грабово, обязательно в гости! Заезжай! — и обращаясь уже ко всем. — Все, заезжайте! Если в Грабово будете. Набережная, 13. Да просто спросите у любого, где Гонщик живет — покажут. Всех жду. Но только не всех сразу, — уже со смехом закончил Андрей, — по очереди. А то, боюсь, спирт на заводе может закончиться!

К машине подошли несколько человек с досками. Андрей откинул задний борт. И вместе с остальными соорудил из принесённых досок трап с земли в кузов.

— Не бойся. Сейчас надо в кузов по этим доскам. Я с тобой.

Доски под ногами пошатывались, но у меня с первого раза получилось подняться в кузов машины. Борта машины были наращены новыми досками, а на дне кузова было насыпано сено. Наращенные борта полностью скрывали меня. Над ними осталась только голова. Гонщик натянул верёвку, на которой меня привёл бывший жокей, между боковыми бортами. А к ней уже закрепил уздечку.

— Поедем с ветерком, но осторожно. Пойду, попрощаюсь со всеми…

Борт за мной закрылся. Я опять смотрел на всё с высоты. Не с такой большой, как напротив столовой, но сверху. Я видел, как Андрей пожал всем руки и, забравшись в кабину, прежде чем тронуться, несколько раз посигналил. Машина плавно развернулась и стала разгоняться.

Ветер стал обдувать мне голову, трепать гриву. Скорость увеличилась. Запахи осени стали усиливаться, а ветер выдувать слёзы из моих глаз. Машина катилась по ровной дороге. Я в кузове закрыл глаза, и стало казаться, что я, как и раньше, в молодости, бегу по огромной поляне в лесу. Ветер развевает мою гриву, кожа чувствует встречный поток, а ноздри запах. Но не тот весенний, будоражащий. А осенний, успокаивающий. Я открывал и закрывал глаза и снова чувствовал этот успокаивающий бег. Я чувствовал, что дальше всё будет хорошо. Вернее, точно знал — человек, изменивший меня, сидел в кабине машины и новых людей в моей жизни больше не будет. И мы будем долго, до самой смерти, вместе.