15. «Кто в ночи на бой спешит, побеждая Зло?» (начало)

Несмотря на два высших образования и серьезную должность папаша наш был сильно не в себе (это я даже не считаю помешательства на Рокфеллере): то объявлял себя «секретным космонавтом», то хвалился непонятной медалью, якобы полученной за победу в международной куроводческой выставке, проводившейся в Париже; то затевал лечение мочой и питьем выдержанного на солнце раствора глины. А тут, как снег на голову, свалился ему на голову шедший по воскресениям американский мультсериал «Черный плащ», поразивший отцовский измученный мозг.

— Видели, да? — тыкал заскорузлым коренастым пальцем в сторону телеэкрана отец. — Ишь ты, чего выкаблучивают, уткобобики! Фантастика просто. Вы только посмотрите на них!

— Срамота, — плюнула в экран мать и ушла пить заряженную Кашпировским воду.

— Нет, вы только взгляните, — не унимался отец, — как они с преступностью борются. Я же так же могу! — дико блеснул он глазами. — Я же вылитый борец с преступностью, мне только черного плаща не хватает.

— И шляпы? — подал голос Виталик.

— Молодец, сечешь, — отец поощрил его подзатыльником. — И шляпы. Хотя шляпа у меня имеется, а с плащом... есть, короче, идейка одна. Как всегда — конгениальная, дети мои.

«Черный плащ» пришелся родителю по душе и даже вышиб из мозга долго вынашиваемую папашей идею организовать в деревне еженедельный журнал о разведении домашней птицы «Бравый куровод» с газетой — приложением «Новый птицевод». Один из украденных на складе на волне Чернобыльской паники плащей ОЗК папаша собственноручно выкрасил в черный цвет. Гудроном, украденным на стройке... Плащ он еще изнутри оклеил алюминиевой фольгой — дабы экранировать излучение мутантов и радиацию (после Чернобыля радиации многие боялись).

— Как? Внушает? — задрав руки, покрутился в прихожей перед большим зеркалом, висевшим на двери в кладовку. — Рождает в сердце страх и трепет?

— Зачем ты на себя этот убогий плащ нацепил? — вытаращилась мать.

— Для таинственности и загадочности.

— Придурок из цирка-шапито! Все это напоминает балаган! Клоун в драном плаще!

— Плащ, соглашусь, чуть поношен, зато дает нужный эффект, вгоняя преступников в ступор и сея ужас и страх.

— Конец лживому буржуазному мифу о милых клоунах. А ты — псих, — в сердцах сплюнула мать.

— Я Черный плащ!

— Ты лысый плащ, образина! Мозгов у тебя и правда, как у селезня!

— А так? — вынул из брючного кармана мятое черное воронье перо, засунул за ленту коричневой шляпы, висевшей на лосиных рогах в простенке, торжественно напялил ее на голову. — Я элегантен? Я неотразим?

— Вылитый Квазимода, прости Господи! — схватилась рукой за сердце мать. — Готовый пациент для дурки. Шарнир тебе в глотку! Рога эти лосиные на шляпу не желаешь приделать? Любой бандит тогда от страха сразу обделается.

— Ничо, ничо, — пыхтел отец, крутясь перед зеркалом, будто собирающаяся на бал мачеха Золушки. — Мировой заговор не застанет меня врасплох. Я отрублю зловещие щупальца мафиозного спрута.

— Тебе, придурку, маски не хватает, — вздохнула мать. — Иначе всякий будет узнавать, а потом пальцем показывать.

— Здравая идея, — отец снял шляпу, ловко метнул ее на рог и поскреб затылок. — Мне нужна маска для полного инкогнито, как у ревизора из Петербурга.

— Володя, какая с тебя таинственность? Ты кроме как молотый перец в столовой воровать, ничего больше толком не умеешь.

— Это ты так думаешь, а между тем, я до двадцати лет не имел представления о своем существовании.

— Блаженный, прости Господи!

— Так что маска могла бы все поправить. Но где ее взять? Кать, у нас есть маска?

— Есть, — начала мелко хихикать в кулак мать, — те, что ты в прошлом году в Москве в «Детском мире» спер.

— Что за маски? — нахмурил брови.

— Зайца и волка, ха-ха-ха, — в голос захохотала мать.

— Если покрасить черным... — задумался отец. — Прекрати ржать как лошадь Пржевальского, ты меня сбиваешь с мысли.

— Ха-ха-ха, откуда у тебя мысли? Ха-ха-ха.

— Вот же дура, — расстроился папаша. — Никакой серьезности. Тащи маски, чучундра пятнистая.

Заливающаяся хохотом мать принесла из стенки маски, папаша примерил их, скептически рассматривая себя в зеркале.

— Волк вроде неплох, — вынес родитель вердикт, — но не дожимает. И по стилю к плащу и шляпе не подходит, балаган какой-то с «Ну, погоди!» получается.

— Я злой и страшный серый волк, ха-ха-ха. Я в поросятах знаю толк, ха-ха-ха. Сеструхе бы твоей Нинке, кошатнице вашей, понравилось бы — она такая же малахольная. Вот же семейка! Угораздило же меня с вами связаться по дурости. Утятницу еще на голову одень — вместо каски, ха-ха-ха!

— Екатерина, я не обращаю внимания на твои глупости, — гордо задрал нос папаша, — ибо привык, что современники нас, величайших гениев, не ценят.

— Тоже мне, выискался гений. Тебя оценят — место в соседней с Наполеоном палате выделят, ха-ха-ха. И вообще, ты можешь и без маски, у тебя рожа пострашнее любой маски, ха-ха-ха.

— А между тем, я скромный гений.

— Вот тебе бабушка и Рабиндранат Тагор! — хлопнула в ладоши мать. — Совсем умом потек.

Папаша открыл дверь и засунулся в кладовку, копаясь в завалах разного хлама, натащенного им отовсюду.

— Вот решение, — вынырнул из кладовки и потряс сумкой защитного цвета.

— Что это? — насторожилась мать.

— А вот, — достал из сумки противогаз, — если шланг отрезать и в черный цвет покрасить, то будет самое то.

— Точно в дурку упекут! — перекрестилась мать. — Передачек от меня не жди. Тебя действительно надо было кастрировать, как врачи предлагали.

— Казалось бы, имею должность, и есть, что есть, и есть, что пить, — загундосил он, — но ловлю преступников в деревне, чтоб тунеядцем не прослыть.

— Зато психом уже прослыл! А пожрать тебе я готовлю.

— Готовишь ты, — усмехнулся, — даже гипердраники пожарить не можешь.

— Блин слоеный! Прости, Господи! Ты любого до крепкого словца доведешь! Твой махровый эгоизм погубит всю деревню.

— Лучше быть махровым эгоистом, — парировал папаша, — чем оппортунистом.

— Лучше бы ты, как все нормальные алкоголики, чертей или инопланетян ловил, — досадливо сказала мать.

— Я анормальный, ха-ха-ха.

Мать разразилась проклятиями. Но отец не обращал внимания, и по вечерам, надевая плащ и шляпу, начал тренироваться в «беге ЧП»: с мелким сучением ногами.

 

И полбеды было бы, если бы он только сам взбесился, так нет же, втянул и соседа нашего, живущего через дорогу — безотказного водителя Кольку Лобана, того, у которого капусту украли, в свои дикие игры. Внешне Колька здоровенным лбом с падающим на него светлым вихром волос и огромной квадратной челюстью действительно очень напоминал Зигзага Макряка. Такой же вихрастый, простодушный и отзывчивый.

— Я буду Черным плащом, а ты будешь Зигзагом! — внушал папаша бедному Лобану, зазвав его в свой гараж и расхаживая перед дверью, чтобы сосед не убежал.

— Владимирыч, может не надо? — уныло сопротивлялся Лобан, с тоской глядя на белый день, маячивший в проеме двери за спиной директора.

— Надо, Федя, надо! Слово начальника — закон для подчиненного! Ты пойми, ты мне нужен, садовая голова.

— Зачем?

— Порой и ненабитый глаз замечает полезное. А у тебя глаз не набит. Твоя непобедимая беззаботность и инфантильная непосредственность может быть моим умелым руководством обращена впрок, повернута на пользу общества и всего прогрессивного человечества. Будешь Зигзагом, ты похож — такой же раздолбай и вихор такой же на голове.

— Владимирыч, что ты как ржавый фрикцион заел: Зигзаг да Зигзаг, — обиделся Колька.

— Твою дивизию, называй меня Черный Плащ! — заорал отец, вздыбленно застыв напротив соседа. — Или сокращенно: Чэ-Пэ. Я тебя из Хлябей вытащил, человеком сделал, а тебе трудно такую малость для меня сделать, — успокоившись, вновь засеменил туда-сюда, как вечный маятник.

— А чем в Хлябях было плохо? — попробовал робко сопротивляться Лобан. — Бытовые условия были устроены: трасса рядом, квартира с балконом, хоккейная «коробка» во дворе, стол для домино, больница опять же есть. У тещи в столовке можно было подкормиться — все ж экономия была.

— Бытовые условия ведут к разврату и бытовому разложению! А вот будничное бытовое убожество — совершенно напротив! Оно рождает мечты и трепет о светлом будущем, ожидающем нас! Трасса, больница с балконом, — передразнил папаша, продолжая безумный менуэт. — Да, согласен, тут не столица и не центр мировой культуры, не ЛОндон и не Париж, но, согласись, и не лесосека какая-нибудь, а вполне приличная деревенька, которая моими стараниями вскоре станет совхозом-миллионером. Сюда еще опыт перенимать со всей страны будут приезжать. Понял? А ты заладил, балкон, балкон. Ты как мещанин во дворянстве. Тебе не стыдно?

— Ну, стыдно, — смутился Лобан. — Но как-то Зигзагом быть странно.

— Привыкай. Я за это тебе премию выпишу. Почетную грамоту торжественно вручу и вывешу твою лучшую фотокарточку на Доску почета.

— Правда?

— Конечно, я тебя когда-нибудь обманывал?

Сосед замялся с ответом — папаша был беззастенчивым брехлом и пустобрехом, но врожденный такт и генетическое чувство вины перед любым начальством помешали ему озвучить свое мнение.

— Вот видишь? Значит, не обманывал. Не будь невежественным разгильдяем, а слушай меня. Бензин ваш, иудеи — наши. Давай обмоем твою партийную кличку, — папаша достал из верстака бутылку, заткнутую пробкой, свернутой из газеты «Правда». — За победу над Злом и мировым империализмом не грех и выпить. А ты что тут трешься? — разлив по складным стаканам, всегда возимым в бардачке, заметил меня родитель.

— Хотел электролита взять, — признался я. — Для опытов.

— Хрен тебе, а не электролит! — показал внушительный кукиш. — Он денег стоит. Ишь ты чего выдумал — опыты, Менделеев малолетний. Сходи лучше, сальца стащи нам с Зигзагом шматочек из кубла.

— Может, я принесу? — сделал попытку ускользнуть Зигзаг. — У меня сало хорошее, с прослойкой.

— Сиди, Зигзаг, не дергайся. Гусена сходит и сопрет, пока Катька свою «Санта-Барбару» смотрит. И тащи не жадничай, тащи кусок поувесистее, для хороших же людей надо, для борцов с преступностью, безродными космополитами, наперсточниками, разбойниками с большой дороги, гешефтмахерами, приспешниками и стилягами, ку-клукс-клановцами, наводнениями, пожарами, мором, гладом, чумой и прочими стихийными бедствиями и катастрофами!

— Стиляг мы били, — обрадовался Лобан, — когда я в армии служил. И про безродных космополитов замполит нам рассказывал.

— Вот видишь, — покровительственно похлопал его по плечу папаша, — дело тебе уже знакомое, освоенное, не дашь промашку, не ударишь в грязь лицом как абы кто бы, будешь вести себя как полагается крепкому профессионалу.

— А кто такие эти клановцы?

— Это те, кто одевает белые балахоны с прорезями для глаз и бьет и вешает негров.

— А разве мы сами не будем бить негров? — удивился отец.

— А тут есть негры?

— Нет... но если нет негров, то и клановцев нет?

— Есть, нет — не важно. Мы вырабатываем стратегическую доктрину сдерживания на будущее.

— Понятно...

— Мы будем патрулировать деревню ночами, будем устраивать засады в ключевых точках местности и организовывать передвижные мобильные засады. Мы искореним всю здешнюю чертовщину на корню! У нас ни одна кошка с двумя хвостами не прошмыгнет, ни один крот — вампир не подкопается! Всех загоним в стойло! Всем дадим по рогам! Да и до самих ведьм доберемся, устроим им тут новый Салем! — неистовствовал папаша. — Ну, за победу!

Они выпили.

— Не переживай, Зигзаг. Мы будем бороться с преступностью, но при этом будем осторожными и мудрыми как змеи.

— Ладно.

— Мы с тобой останемся в народной памяти как бендикс и обгонная муфта, как Джек и чан, как Чарли и Чаплин, , как двадцать восемь панфиловцев, как триста спартанцев, как красный командир Чапаев и его верный помощник и соратник Петька.

— Про нас анекдоты будут рассказывать? — смутился Лобан.

— И анекдоты будут, и пьесы будут, и даже художественный фильм снимут, в четырех сериях. Непременно в четырех. Представь, какие перспективы: молоко льется рекой, поля цветут, комбайны носятся, и корреспонденты роятся, как мухи над коровьим навозом. Даже иностранные прибудут взять у нас интервью. Лепота!

— Ты еще здесь? — повернулся папаша ко мне. — Хлеба отрежь тоже, — донеслось в спину указание. — А то пошлешь этого дурака за салом, так он одно сало и принесет, — пояснил он собутыльнику.

Я принес сало и хлеб, они допили бутылку.

— Ладно, Владимирыч, я согласен, — Лобан морально сломался, согласившись потворствовать опасным причудам папаши.

— Владимирыч? — вкрадчиво, как гремучая змея у братца Кролика, переспросил папаша. — Да?

— Чэ-Пэ, — покорно вздохнув, поправился Зигзаг и помотал головой.

— Запомни, Черный плащ — это мое второе имя.

— Надо же, мы так давно знакомы, — удивился Лобан, — а я то только сейчас узнал, что у тебя есть второе имя.

— Ну так, — пробурчал папаша.

— Может и правильное дело ты придумал. Поймаем тех, кто заборы и антенны ворует.

— Точно поймаем, если не мы, то кто же?

— А то совсем обнаглели. У Сереги столб антенный сперли прямо тогда, когда он телевизор смотрел.

— Вот же наглецы, — с трудом сдерживая смех, из-за чего лицо исказилось самым немыслимым образом, как у готовящегося извергнуться вулкана Везувия, поддакнул папаша. — Хотя, Серега твой сам виноват. Бдительным надо быть, а то только жену ревнует, как гусь лапчатый.

— Чэ-Пэ, у тебя уже есть версия?

— Какая версия? — не понял папаша.

— Кто заборы ворует, — поводил руками Лобан, — версия у тебя есть?

— Есть, но я ее пока придержу. В интересах следствия. Зачем натягивать раньше времени тень на плетень? Криминалистика — точная наука.

Сосед понимающе кивнул.

— Это рэкетиры?

— Нет, но ты сам подумай, зачем кому-то столько заборов?.. Кражи заборов в деревне достигли беспрецедентного масштаба, — официальным тоном заявил папаша. — Это факт.

— Тут раньше заборы не воровали, — согласился Лобан. — Они кому вообще могут быть нужны? На свой не приколотишь, сразу будет видно. Не на дрова же? — смущенно улыбнулся он, случайно опасно близко подойдя к разгадке заборной тайны.

Я с интересом посмотрел на родителя: как он будет выкручиваться? Но папаша был стреляный воробей и опытный демагог.

— Нет, копай глубже.

— Ты думаешь... это психи?..

— Явно не образцы психического здоровья. — Одобрил родитель.

— И зачем им столько заборов?

— Обрати внимание, берут только деревянные части, асбесто-цементные столбы не берут. Значит, не на заборы воруют. Это тебе не фунт прованского масла.

— А ведь и правда! Вот история.

— Если бы они строили вавилонскую башню до неба, то что?

— Она бы была видна, — сообразил сосед. — А ее не видно. И что это значит?

— А то, что они гробы делают! — папаша сделал страшные глаза.

— Для кого?

— А вот это и предстоит определить следствию: для кого мутанты делают гробы в таких объемах.

— Они даже антенны воруют, — Лобан почесал затылок.

— С антеннами проще всего. Они их переделывают и ловят сигналы с Юпитера.

— Откуда? — не понял сосед. — С мотоцикла?

— Нет, Юпитер — такая планета. Ему позволено то, что не позволено быку.

— Большой авторитет, значит, — уважительно сказал Лобан. — Если быкам рога обламывает.

— Еще какой, — папаша не стал вдаваться в детали строения Солнечной системы. Оно и понятно: на повестке вечера были вопросы понасущнее занимательной астрономии. — Ладно, расходимся по домам, а завтра начнем. Только сам понимаешь, этот разговор должен остаться между нами. Дело такое, не кур крадем, а со Злом боремся — надо в тайне держать, а то, не ровен час... — папаша воздел руку кверху, тыча пальцем в потолок.

— Понимаю, — кивнул Лобан. — Я — как могила. И кротов — вампиров тоже прижать надо! — разошелся расхрабрившийся Лобан.

— Прижмем, будь спокоен, — легко заверил его папаша, — и до енотов — трупоедов с кошками — вурдалаками тоже доберемся, уважать себя заставим.

— Правильно!

— И вот это, — родитель достал из кармана длинный мятый шелковый шарф, условно белый, — тебе.

— Зачем, Чэ-Пэ?

— Затем, что ты моя правая рука, верный соратник, а шляешься как охламон. Тебе, как Зигзагу, положена кожаная куртка и белый шарф. Форма такая. Бери шарф, Зигзаг!

— Как у Бендера. — Зигзаг рассматривал неожиданный для прижимистого отца подарок.

— Почти. Он заговоренный от вампиров.

— Ого!

— Не отвлекайся.

— А где я возьму куртку?

А мне было интересно другое: где же родитель спер шарф. Обычно он бахвалился своими кражами, сочинял целые драматические истории про свою дерзость и находчивость, рассказывал их нам по вечерам в лицах. А тут целый шарф я увидел впервые.

— Не волнуйся, я все продумал, — папаша подошел к УАЗ-ику, открыл заднюю дверцу и торжественно вытащил светло-коричневую кожаную куртку, которую я тоже видел впервые. — Это тебе, Зигзаг.

— Мне? — растроганный Колька даже всхлипнул. — Спасибо, Чэ-Пэ! — он вскочил и импульсивно обнял отца вместе с курткой. — Не ожидал от тебя.

— То ли еще будет, Зигзаг, — похлопывал его по спине папаша. — Нас ждут великие дела и куча эпических подвигов. Уж можешь мне поверить.

— Верю, Чэ-Пэ, верю, — прослезился Зигзаг.