В поисках Мальвины

Виктор Петрович Ананьев находился  в полной прострации. Приближался Новый Год, но его приближение Виктора Петровича совсем не радовало. Он сейчас с трудом верил, что был, когда то весёлым веснущатым мальчишкой  с рыжими, как огонь пионерского костра, волосами.

Он вспомнил и свою школьную  кличку Арлекин. Её ему дли за способность умало подкалывать одноклассников и довольно дерзко шутить над учителями. Ему отчего-то не нравились эти серьёзные дяди и тёти. Они вечно находили поводы для глупых придирок и старались держать несколько неуравновешенного и шкодливого мальчика на безопасном расстоянии от себя.

Зато они приближали к себе наиболее тихих и примерных ребят. За первой партой с самого первого класса восседали миленькая блондинка Надя Кондакова и её верный рыцарь темноволосый и слегка глуповатый Яша Гейфман.

Витя смотрел на Яшу свысока. Ему было легко жио делать. Яша был самым маленьким в классе и чем-то напоминал знаменитого носовского коротышку, вероятно, своим очками в неожиданно взрослой роговой оправе. Его соседка по парте тоже была по-своему глуповата, хотя и училась на одни пятёрки. Витя был уверен, что окажись она в страшном тёмном лесу, то непременно наелась какой-нибудь гадости, например, очень опасных волчьих ягод.

Сам он боялся признаться себе в том, что любит Кондакову. Надя была только какой-то случайной грёзой в его жизни. Она чем-то напоминала милую и чопорную Бекки Тэтчер. Она наверняка бы испугалась бы порки. Витя тогда не знал, как именно порят девочек и невольно волновался от приходящих на ум мыслей.

Родители Нади, как могли, оберегали свою дочь от неприятностей. Им было хорошо известно, что Витя живёт с разведенной матерью и часто по выходным проводит своё свободное время у бабушки.

Эта  чопорная и старомодная старушка была совсем не в восторге от внука. Ей хотелось иметь тихую и спокойную внучку, а не это адское отродье. «Тебе прямая дорога в цирк!», говорила она Вите, глядя своей надушенной рукой его вихрастую голову.

Витя рос довольно быстро и к четвёртому классу выглядел скорее как пятиклассник. Он уже перечитал все приключенческие книги в школьной библиотеке и старательно ожидал того момента, когда окончит школу и уйдёт в далёкое кругосветное плавание.

Ему было тесно и скучно в их городе среди серых и мерзких домов, среди каких-то скучных постоянно обижающихся людей. Казалось, что они се выплыли из старого черно-белого телевизора, где жизнь, словно бы сутки делится на свет и тьму.

Он теперь наиболее остро это чувствовал. И хотя жизнь вокруг стала радужно прекрасной, он знал, что она только притворяется цветной, скрывая свою бесприютную серость.

Меньше всего он хотел сейчас думать о Мальвине. Под этим сказочным ником он частенько держал в памяти свою одноклассницу. Та наверняка уже успела состариться и лишиться всей той красоты, которую он ей приписывал. Да и её сосед по парте наверняка давным-давно сменил свою место жительства и теперь наверняка отчаянно сожалел об этом.

Родители Яши были какими-то странными и очень высокомерными людьми. Витя тщетно пытался подружиться с их сыном, но его отгоняли прочь словно бы слишком нахального и при этом абсолютно шелудивого пса.

Видимо им казалось, что Витя придёт к ним в гости только с целью обокрасть их квартиру.

В свободное от основной школьной учёбы время Ящ

ша учился играть на скрипке. Он делал это так виртуозно, что заставлял умиляться и мать, и отца, видящих в нём будущего знаменитого скрипача. Особенно умилялся его отец, полный и начинающий постепенно лысеть бухгалтер. Он даже в школу приходил с довольно толстым портфелем... Его вполне можно было принять за внезапно состарившегося школьника.

Надя Кондакова была у четы Гейфман явно не в фаворе. Она хотя и училась довольно ровно и была вполне красива и чистоплотна для десятилетней девочки – казалась этим людям слишком уж чужой. Он прочили своему сыну совсем другую судьбу, старательно отгораживаясь от всего остального мира стенами своей квартиры.

Виктор Петрович задумался. Он теперь жалел этого неприспособленного к жизни мечтателя. Яша со своей дурацкой скрипкой и вечным соседством с Надей был ему теперь отчего-то противен. Да и тут рыжеволосый Витя был ему абсолютно чужим.

Он теперь знал только одно, что попросту запутался в своей такой неприлично нахальной жизни. Что он даже не мог представить, что она, эта жизнь, будет именно такой.

«Интересно, а где сейчас Надя? – подумал он, глядя на стоящую перед ним чашку с кофе.

Этот напиток позволял ему обострить все чувства разом, увидеть всё так ясно, словно бы он смотрел на монитор компьютера, где ему показывали его собственную жизнь.

Её ведь вообще могло бы не быть. Бабушка не скрывала от него, что он родился вопреки её желанию. Что он был явно не тем внуком, который был ей нужен – старой и чопорной даме, похожей на какую-нибудь одинокую  и престарелую англичанку.

Бабушка легко изъяснялась на трёх европейских языках. Она знала немецкий, французский и английский – и втайне от дочери учила испанский, чтобы читать знаменитый роман Мигеля Сервантеса в подлиннике.

Виктор Петрович вдруг радостно улыбнулся. Он однажды выудил с полки два внушительного вида тома и страстно погрузился в упоительное чтение. Ему было совсем не жаль долговязого безумца. Он вдруг подумал, что и в их классе имеется такой же дурачок.

Он теперь старался вспомнить своё прошлое, словно бы оно было его оправданием. Теперь, когда он был совсем один, жизнь казалась ему столь скверной штукой, что он недоумевал, словно бы слепой старик, ощупывающий лежащей перед ним путь своею белой клюкой.

Мысли его зацепились за какое-то странное, почти по-настоящему яркое пятно. Он вспомнил тот декабрьский  день. Праздник для их четвёртого класса начался в полдень. Солнце светило вовсю силу настоящего январского солнца, которое вновь желало принести всем  сначала долгожданную весну, а затем и лето.

Старшеклассники загримированные под героев-музыкантов из знаменитого мультфильма довольно слажено пели песни про небо голубое, перемежая мелодии Геннадия Гладкова не  менее знаменитыми песнями Владимира Шаинского.

В концерте участвовал и Яша Гейфман. Он был загримирован под Пьеро и довольно мило пропиликал на скрипочке пьесу «Зайчик».

Только Вите было стыдно за свой яркий воистину клоунский костюм. Надя Кондакова в своём платьице с красивым колоколообразным подолом и аккуратными панталончиками, вероятно и впрямь считала себя настоящей Мальвиной и невестой того самого Пьеро. Ей нравилось стравлять с собой слишком мягкотелого Яшу м такого ж страстного и даже в чём-то наглого Витю.

Она сама начинала уставать от своей нарочитой правильности. Её смущала всегда отменно отглаженная школьная форма, аккуратные тетради, а главное какой-то нелепый  всем видимый ярлык с одним словом «ОТЛИЧНИЦА».

Она боялась оттолкнуть от себя Якова и слишком близко подойти к Вите, словно бы тот был огромным бенгальскими тигром, легко и просто пожирающим людей.

Надя ничего не знала о том, для чего мужчины влюбляются в женщин. Она и женщиной себя совершенно не чувствовала, скорее уж не ко времени ожившей куклой, которая ходит и говорит лишь по чьему-то наущению.

Дома её постоянно окружали взрослые люди. Они передавали её друг другу, словно бы забавную игрушку, время от времени позволяя появляться в школе. Наденька мечтала избавиться от этого ненавидимого ею надзора. Ей даже в ванной комнате не было покоя, то бабушка, то мама уверяли себя, что зашли сюда просто для того, чтобы убедиться, не захлебнулась она противной водопроводной водой.

Виктор Петрович потряс головой, отгоняя прочь наиболее непристойные мысли. Он уже видел перед собой ту самую Надю, сидящей в мыльной воде и играющей забавными резиновыми утятами. Он раньше видел её такой только в своих снах. Казалось, что его душа летает по городу и подглядывает то за Надей, то за Яковом. Сам он никогда бы не решился сказать ей о том, что видит во сне.

- Интересно, что она сейчас желает?». – Подумал он, ощущая какую-то странную ранее незнакомую боль  в левой стороне груди.

 

Надежда Ивановна с какой-то горестью оглядывала свою нелепую, полную тайной тоски квартиру.

Она так и не сумела приспособиться к слишком быстро меняющемуся времени. Её бабушка и мама с папой ушли на тот свет, причём отец, как истинный кавалер пропустил маму вперёд.

Ему наверняка было немного стыдно, поскольку он терпеть не сог слишком сухую и въедливо тёшу и за глаза называл её астраханской воблой.

Старуха так и не признала его равным себе, считая его обычным полоумным инженеришком. Она не собиралась мириться с тем, что этот Эдисон слишком явно обхаживает её дочь, а будущая мать Нади делала всё назло своей чопорной и странно мятущейся матери.

Она и в Наде слишком быстро разочаровалась, как разочаровывается сладкоежка в слишком пресном торте. Надя была типичной обманщицей, она только притворялась примерной дочерью.

пай-девочкой, в душе оставаясь маленькой и гадкой развратницей.

Аделаиде Петровне не терпелось поймать её на горячем. Она мысленно воображала проступок своей Наденьки и словно бы знаменитая оперная графиня кралась в её комнату, желая увидеть то ли того наглого рыжеволосого пацана, то ли его полную противоположность – красивого и тихого мальчика с явно семитскими чертами лица.

Аделаида Петровна не любила евреев.  Она их попросту боялась, считая кем-то вроде зловредных насекомых.

Эти люди были ей отчего-то противны. Она сама была уверена в том, что в её семье никогда не появится какой-нибудь еврей.

Но Надя не давала ей такой возможности. Она слишком робко взрослела, напоминая собой только что проклюнувшийся стебель фасоли. Ей было неловко ловить на себе чужие взгляды. Те бесцеременно ощупывали её тело и норовили раздеть.

Надя пряталась от жизни в свои фантазии и рисунки. Однажды в  шестом классе она довольно живо изобразила казнь Жанны Д^,  Арк. Надя хорошо понимала эту  воинственную фантазёрку. Иногда, когда её вызывали к доске, ей казалось, что она стоит на целой куче хвороста и е вот-вот сожгут, точно так же, как привыкли сжигать ведьм где-нибудь в Испании или в Нидерландах.

     Теперь Надежде Ивановне было особенно стыдно. Она хорошо запомнила последний бабушкин день. Та сначала слишком долго слушала реквием Вольфганга Амадея Моцарта, а затем довольно ловко свалилась на правую сторону.

      Врачи говорили, что у бабушки случился инфаркт. Надежда тогда поняла, что и оперная графиня наверное тоже умерла от инфаркта.

 

      Она тогда долго привыкала к невыносимо скучному трикотажному платью цвета вороного крыла. Родители заставляли её носить траур, а Наде хотелось тогда совсем другого, поскорее перестать бояться своих тайных желаний. Она вспомнила, сколько раз собиралась взять себе в попутчики Витьку Ананьева. Желая проверить всё то, чем её так усердно пугали сначала родители, а затем внезапно усопшая и совсем не любимая ею бабушка.

Надя представляла её какой-то особенно скверной немецкой ведьмой. Ей хотелось избавиться от неё, плеснув грязной водой или  произнеся наиболее хитромудрое заклинание.

Бабушка перестала бы её мучить. Перестала витать, как какая-нибудь сказочная злыдня. Надежда Ивановна ловила себя на злых и странных снах. Её снилось, что она испражняется на бабушкиной могиле, сначала в школьной форме, а уж затем – совершенно голая.

Эти сны снились ей довольно часто. Ей было жаль своего детства, где её не считали за свободного человека, а словно бы вздорную собачонку везде таскали за собой на невидимыми для других людей поводке.

Даже под Новый Год в её жизни мало что менялось, она словно бы просто переходила в новую комнату и жила в ней, словно бы кукла в картонной коробке.

 Этих комнат уже набралось с полсотни, и в них можно было легко запутаться, словно бы в чёрных и белых  клетках на шахматной доске. Надя чувствовала себя жалкой пешкой, так и не сумевшей выбиться в ферзи.

Теперь, будучи круглой сиротой, она попросту недоумевала, отчего до сих пор живёт, входя всё в новые и новые комнаты. Почему не остановится, или не выпрыгнет из окна! Её родители, вероятно, возомнили себя десантниками и выпрыгнули из жизни даже без парашютов. Она наверняка поддались гипнозу Аделаиды Петровны, которая замордовала и их.

Надя старалась не думать о прошлом. Она никогда особенно не любила родителей. Те вечно её обманывали. Особенно сейчас, когда оба покоились в земле.

Она мечтала всё начать с самого начала. Вновь встретить и Арлекина, и Пьеро. Яша с его очками и близорукими добрыми глазами мало походил на милого малохольного поэта. Он так и не сумел противиться влиянию своих родителей. В их думах он мало чем отличался от кожаного чемодана, его взяли за ручку и просто перевезли в чужую страну. Яша был простым багажом, любимой родительской игрушкой, не имеющей никакого права на собственный голос.

 

Виктор  Петрович возвращался домой. Его умелый шофёр вёл машину почти идеально. По сути он был идеальным шофёром. Ехать среди других менее умелых водителей было просто невыносимо. Если бы он только мог, он запретил садиться за руль всяким дуракам.

Когда-то он отчаянно завидовал старому ветерану, у него был забавный жёлтый «Запорожец» с довольно забавными «ушами». Старик казался ему очень счастливым. У него не было ноги, зато был автомобиль.

Теперь он посчитал бы того маленького Витю обычным дураком. Торт Витя считал себя неудачником, он мечтал доказать всем, что он ничуть не хуже других мальчишек, у которых отцы не уходили от своих жён к миленьким и очень забавным лаборанткам.

Отец не спешил восстанавливать их семейную связь. Он наверняка нашёл счастье с той забавной девушкой, которая часто сидела у колыбели Вити, забавляя его весьма красивой погремушкой.

Он помнил её так сильно. Гораздо сильнее, чем собственную мать. Он помнил только эту девушку и ту милую девочку, которую все за глаза называли Мальвиной.

 

Надежда Ивановна торопилась в супермаркет. Она вышла из дома слишком поздно, магазин закрывался через полчаса.

В темноте город выглядел весьма угрожающе. Она невольно вспомнила о глупом детсадовском спектакле, где она играла Красную Шапочку. Тогда ей было немного не по себе, она тогда верила даже в сказки, считая их вполне милой явью.

 

Автомобиль неожиданно остановился. Виктор Петрович открыл глаза. Он всегда знал, что рано или поздно это случится. Эта странная светловолосая женщина его кого-то напомнила. Он не верил своим глазам.

Да, это была она. Та самая  Мальвина. Он всегда думал, что рано или поздно увидит её.

Надежда Ивановна слегка испугалась. Вышедший из машины человек приближался к ней. Он наверняка хотел отругать её за неосторожность. Возможно, он подумал, что она хочет...

Глаза человека были зелены, как разрешающий сигнал светофора. Он где-то видела такие же кошачьи глаза. Где-то видела такое уверенное в себе, даже в чём-то нахальное лицо.

Радость затопила её до предела. Никогда раньше она не получала такого новогоднего подарка. Никогда раньше она не думала, что может вернуть себе то, так давно утраченное счастье.

«Интересно, он искал меня?.. А может быть – это всё было с л у ч а й н о с т ь ю?»

Ответа на этот вопрос у неё не было...