Да и нахер — Петушки. Главка первая. Нажрался, не буянь

1) Москва Курская

Алексей Анатольевич сверяется с книжкою.
— Тэк-с.
И обращается к билетерше:
— Мне бы, голубушка…
Билетерша критически оглядывает — крайне интеллигентную физиономию…
Отмечает — нелепейшие очки…
Пузатый портфель…
И знакомую обложку…
И выбивает билет.
Не глядя, протягивает его — Алексею Анатольевичу.
Не глядя, отсчитывает сдачу.
— Э-э, — блеет Алексей Анатольевич.
Не спросила, но выбила?!
И куда?!
— Москва-Петушки…
Гм, гм.
Билетерша зевает.

2) перрон, электричка

— Простите…
Алексей Анатольевич протискивается мимо контролера — в сверкающий — новенький — вагон электрички.
И немедленно застывает…
Очень уж — непохоже.
И современно-с.
Сверяется с книгою…
Странно…
Венечка не описывает — ни вагона, ни тамбура, но явно же прочитывается, что в вагоне — накурено…
И грязно…
И разбито стекло…
И все-все — по-другому.
Но этот — сверкающий…
Новенький…
Полупустой…
И усаживаясь у входа, Алексей Анатольевич погружается в чтение «Петушков», периодически поглаживая потертый и пузатый портфель.

3) Москва Курская-Серп и Молот

Все — не то.
Не то-о…
В сверкающем, новеньком…
— Не сходится, — бормочет Алексей Анатольевич, ерзая на мягчайшем диване.
Таком неправильном…
И удобном.
— О, тщета…
Алексей Анатольевич готовился — к этому погружению в реальность Венечки Ерофеева и его лирического героя…
Но эта…
Сверкающая…
Неправильная…
Э-лект-рич-ка?!
И вежливый контролер, ни разу не бросивший в его сторону — «интеллигентная сволочь».
О, Боже…
Какая тщета…
А может, Веничка…
Может, господин Ерофеев…
Слегка «приукрасили»?!
И приврали-с?!
И, судорожно вцепившись в потрепанную книжку, а точнее, в ускользающую реальность Венедикта Васильевича, Алексей Анатольевич вздыхает на весь вагон, вызывая недоумение у немногочисленных пассажиров.

4) Серп и Молот-Нижегородская

— «Глядела десятками глаз, больших, на все готовых, выползающих из орбит…»
Да, да!!
Это — настолько…
По-настоящему…
— Черт!! — вскрикивает Алексей Анатольевич — и немедленно крестит задрожавшие губы.
Какое нехорошее слово…
Ч-ч-ч…
И вздыхает.
И возвращается — к Венечке.
Да!!
Да-а!!
Это — оно.
То, что тревожило Алексея Анатольевича, когда он таращился в монитор, сочиняя бессмысленные, высоконравственные статьи о России.
И русском — российском? — народе…
Россия…
Из монитора и дурацких статей — и очищенная, облагороженная Венедиктом Васильевичем…
Такие разные!!
Алексей Анатольевич вспоминает, как он выключил монитор и бросился на вокзал…
Потрясенный — невероятною правдою — невероятного человека.
О, невероятного Че-ло-ве-ка!!

5) Нижегородская-Чухлинка

— А что, если…
Алексей Анатольевич раскрывает, распахивает — потертый — советский? — портфель…
— Что, если совместить? По методу Венички… методу Ерофеева В. А?!
Книжка исчезает в пахнущей кожею — черной утробе, из которой извлекается — затем…
Одна…
Две…
Три бутылки «Казенной» — и пахнущий едою НЗ.
НЗ немедленно возвращается — назад, в бездонную, черную, советскую…
— По методу, а?
И Алексей Анатольевич разглядывает — через бутылку — и вагон, и пассажиров, и ему кажется, что…
Все…
Все…
Все — несколько изменилось.

6) Чухлинка, стоянка

Алексей Анатольевич — весьма неумело — открывает бутылку…
Ну?!
Ну…
В вагоне…
Прямо — в вагоне?!
А контролер?!
И охрана…
Да, совмещение — это прекрасно, но оказаться… в участке?!
Но отчужденные и, кажется, осуждающие взгляды — немногочисленных пассажиров, столь не похожих на старика…
И других…
— Нехорошо, право… слово…
И прижимая к объемистому животу — и портфель, и бутылки, Алексей Анатольевич выбирается в тамбур.

7) Чухлинка-Кусково

— Ох…
Алексей Анатольевич судорожно глотает — самую дешевую водку.
Ну, прямо по…
По-о…
А в НЗ — и балык…
И консервы…
Но НЗ…
У Венечки не было никакого НЗ.
— Не-е было… — шепчет умирающим шепотом Алексей Анатольевич — и глотает…
Паршивую…
Чуде-есную…
Са-амую чуде-е-е…
И его вырывает — прямо на сверкающий пол.

8) Кусково-Новогиреево

— Понять хотел, — плачет Алексей Анатольевич, глядя на собственную блевотину и вытирая губы — белейшим платком.
— И Ве-енечку…
И его выворачивает — с новою силою.
— И наро-о-од…
Алексею Анатольевичу очень нехорошо.
Не-вы-но-симо!!
Не-вы-ра-зимо!!
Даже Венечка, гениальный провидец, не выразил бы…
— О-ох…
Алексей Анатольевич сгибается пополам…
— Что, не пошла, курва?
Звенящий — колокольчиком — голос.
Не мужской…
И не женский.
— Не-е…
— Ну-ка?!
Основательная ручища выхватывает из трясущейся — вялой — руки Алексея Анатольевича — початую бутылку.
— «Казенная»?
— «Казе-о-о…»…
— И не пошла!!
Алексей Анатольевич кивает и судорожно проглатывает очередную порцию блевотины.
— Интеллигент, небось?
Обладатель звенящего голоса помогает Алексею Анатольевичу — подняться. Прислоняет к стене.
— С-спасибо, — лепечет Алексей Анатольевич, разглядывая высокого с отечною физиономией и сияющими… крыльями…
Кого?!
— Не за что, — отвечает высокий, отряхивая костюм Алексея Анатольевича — не руками, но кры-ы…
— Не за что, товарищ.

9) Новогиреево-Реутов

— Т-товарищ?
Алексей Анатольевич удивляется столь старомодному слову.
— А вы, что же… господин?
Вспыхивает — ослепительная улыбка.
— С-скорее, д-да…
— Гм, гм.
Высокий прячет — свои чудесные крылья, деловито потирает основательные ручищи.
— Н-ну-с?
— Что-с?
— Ну, вы же бормотали… о важном…
— О важном…
— О желании узнать, о… Э, товарищ… господин?
— В-ко. Алексей Анатольевич В-ко.
— О народе, господин В-ко. О народе.
— А!!
Алексей Анатольевич приходит в себя.
Забирает бутылку, морщится…
Прячет ее — в потертый портфель.
— Ого!!
Высокий выхватывает из портфеля — потертую книжку.
Разглядывает обложку…
Выясняет — тираж.
И тихонько смеется.

10) Реутов-Никольское

— Смейся, смейся…
Алексей Анатольевич пытается сфокусировать на смеющемся, высоком — разбегающиеся глаза.
— А может, дернем?!
— Нельзя, — вздыхает высокий. — Служба.
— Слу-ужба…
Алексей Анатольевич всхлипывает.
— Я вот… журналист, понимаешь, о России пишу… о наро-оде…
— Да ну?!
— Ага.
Высокий поправляет на Алексее Анатольевиче очки, застегивает верхнюю пуговицу на рубашке.
— А я… ее… их…
— Ну?!
— Не зна-аю.
— Да ну…
— Ага.
— И что же?!
— А Ве…венечка… знал.
— Венечка?!
Высокий вздыхает.
Причем вздох его — проходит по тамбуру — ветром.
— Знал, — убеждает высокого Алексей Анатольевич. — Чувствовал.
— Да ну?!
Алексей Анатольевич забирает у высокого — заветную книжку.
Зачитывает из нее — любимейшие куски.
Высокий слушает — восторженное бормотание…
И незаметно для себя — глотает «Казенную» водку.
И даже не морщится.
А на лице его…
А на лике его написаны — озадаченность и брезгливость.

11) Никольское-Салтыковская

— Вы… понимаешь, а?
Алексей Анатольевич размахивает книжкою — перед ликом высокого, чуть не задевая его изящного носа.
Высокий не отвечает.
Высокий добрался — до третьей бутылки…
И задумался — о своем.
— Я же не просто, ик… читал… Учился я… Ну?! Учился и постигал.
Алексей Анатольевич переходит на крик.
— О, люди, о, возлюбленные мои… хоть и мерзкие вы, неприятные… глупые… Вы… но мои — вы. Мои.
Высокий приканчивает — третью бутылку.
— Мои-и-и, — голосит Алексей Анатольевич, но обращается не к соседям по сверкающему вагону…
К каким-то другим…
Прочитанным…
Написанным людям.
Обращается…
И роняет…
Слова.
И счастливые слезы.

12) Салтыковская-Кучино?

— О, если бы, если бы…
Высокий подводит — пошатывающегося Алексея Анатольевича — к диванчику, уже занятому контролером.
Контролер с недоумением оглядывает пьяную парочку, вызывает охрану…
Собирается — вызвать.
Но высокий объясняет контролеру — ситуацию. Показывает — книжку «Москва — Петушки».
И контролер улыбается. И уступает им — место.
— Ну, — шепчет высокий Алексею Анатольевичу. — Видали? А вы? «Глядела десятками глаз, больших, на все готовых, выползающих из орби-ит…»
— Не я.
— Ну, этот…
Высокий взмахивает книжкою, посверкивая глазами.
— Этот…
Высокому неловко — за этого…
Настолько неловко, что он собирается выбросить книжку — в распахнутое окно…
И не выбрасывает, заливаясь густейшим румянцем.

13) Кучино-Ольгино-Железнодорожная…

— Ну, ловко же…
Алексей Анатольевич вздыхает.
— Ну, едет… пьет… А на выходе…
— А что — на выходе?
Высокий задумчиво оглядывает — немногочисленных пассажиров.
Какие разные…
Какие…
Родные?!
Родные, да.
Р-р-родненькие…
— Шедевр — на выходе. Сла-ава…
Алексей Анатольевич — тоже оглядывает пассажиров.
— Эти, небось, и не читали-с.
Высокий морщится.
Эти…
Э-эти…
— А это — Россия. В тоненькой, потрепанной… Настоящая. А эти…
— Это, эти…
Высокий хмурит — как будто почерневшие — брови.
И глаза его — наливаются светом.
— Э-эти, — нудит Алексей Анатольевич, пренебрежительно кивая — в сторону пассажиров.
Высокий вскакивает — и нависает над Алексеем Анатольевичем, распахивая…
Черт…
Черт!!
Почерневшие крылья.
И все…
Никакого вагона…
Только сияющие и ослепительно прекрасные…
Очи…
В которых…
Такое знакомое…
— ТЫ-Ы…
— Я-а-а, — блеет перепуганный Алексей Анатольевич — и закрывается портфелем.
— ТЫ ЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ… НЕ ХОЧЕШЬ — ЗНАТЬ.
— К-кого?
— ИХ.
Высокий смягчается.
— Ее.
— К-к-к…
— Россию, дурашка. Россию.
— Да к-к-как же… х-хочу-у… В-вот же… В-в-веничка…
— ВЕНИЧКА?!
Высокий замахивается — книжкою, готовясь опустить ее — на голову заикающегося, блеющего Алексея Анатольевича В-ко.
— ДА Я… ТЕБЯ…
Алексей Анатольевич выглядывает из-за портфеля…
Видит — занесенную книжку…
С портретом…
Венедикта Васильевича…
Венички…
И узнает…
И ужасается.
— В-вы-ы… В-в-в… В-в-ве…
Высокий ужасен!!
И совершенно похож!!
— В-в-веничка…
И, роняя портфель, Алексей Анатольевич проваливается — в синее, плещущееся в Веничкиных очах.