Angelology. Гавря

1, пролог

Чернота…
И бормотание…
Ше-по-ток.
— Ну, товарищи…
Гавре не спится.
А эти…
И не угомонятся же…
Черт…
— Товарищи!!
Гавря щелкает выключателем.
Ослепительный — после черноты — свет.
И застывшие, неживые — тела.
На секционных столах.
Ни зву-у-ука…
Только сбившееся дыхание Гаври и урчание холодильников.
— Что за…
Гавря с подозрением оглядывает — застывшие, неживые…
Гасит — свет.
И возится в черноте, устраиваясь на одном из столов…
Бормочет о качестве спирта, влияющем на его, Гаври, самочувствие…
И засыпает…
И начинает звучать…
Негромкий, но явственный — и многоголосый — шепоток, приглушаемый казенными простынями…
И уже — не приглушаемый…
Приближа-а-ающийся…
И становящийся — все более ощутимым.
И членораздельным:
— ЗА ЧТО-О-О?!

2

— Гаври-ила!!
Анатом Наташа щелкает похрапывающего Гаврю — по кончику носа.
— Ты чего? И простынкой — накрылся… Я чуть не описалась… Думала, «свежего» привезли… 
Наташа изображает — храпящего Гаврю.
—  А «свежий»… ты-ы… Гаврила?!
Гавря, еще не проснувшись, таращится на нее — застывшими, ледяными глазами…
Наташа вздрагивает, не узнавая… и, отчитывая не узнаваемого Гаврю, напоминает об увольнении…
О хищении…
О хи-ще-ни-и казенного спирта!!
— И вообще…
Услышав о спирте, Гавря — озаряет ее — немыслимою улыбкою, и становится — прежним.
Гаврилою…
Гаврею…
Санитаром…
Подчиненным!!
И м-м-м…
Мужчиною…
И весьма, весьма-а…
Ну, если бы — не запашок…
Украденного…
Расхищенного…
— Опять нализался?!

3

— Ладно, я — у себя.
Наташе нравится — улыбающийся Гавря.
И даже — слишком…
И лучше — к себе…
Да?!
Наташа скрывается — в кабинете. Начинает — шуметь, изображая кипучую деятельность.
— Дурочка, — хмурится Гавря — и, оглядываясь, пересчитывает тела…
Все ли?!
Ночка была…
У!!
7…
8…
Застывшие…
Гавря грозится им — подрагивающим пальцем.
Прикладывает палец — к губам.
— То же… Разговорились… Сволочи.
А губы — дрожат.
И все его — похмельное — существо.
И Наташа…
Тоже дрожала?!
Гавря шевелит ноздрями, втягивая знакомый аромат Наташиных духов…
— Французские?!
Собирается сплюнуть…
Удерживает — слюну.
И снова — пересчитывает неподвижные, неживые…
Вроде — на месте.
Ох…
Вроде…
ВРОДЕ?! 

4

В каптерке — привычнее…
И Наташи — не слышно…
И пахнет…
— Ух!!
Гавря наливает себе — «расхищенного», чистейшего…
Задерживает дыхание…
Собирается чокнуться…
Ну, хотя бы — с нарисованным санитаром.
Одному — и бухать?!
— И скучно, и грустно, — выдыхает Гавря.
Оглядывает каморку.
Все — чистое, стерильное.
Не-жи-во-е.
А живое…
Гавря…
Стакан спирту…
Ната-а…
И санитар на пожелтевшем плакате.
Еще советском!!
И, наверное, трезвенник?!
Судя по здоровой, раскрасневшейся физиономии.
С этаким — бухнешь…
— Эх, товарищ…
Можно, конечно, подрисовать ему — синяки под глазами, изменить цвет лица…
Но плакатец — казенный…
А спирт — согревается в Гавриной руке-е-е…
А выпить — охота…
А пить — одному?!
Гавря накрывает стакан — другою рукою, и выбирается из коморки в поисках собутыльника.

5

Гавря, идущий на цы-ы-ыпочках, задерживается у Наташиного кабинета.
— Э?!
В грохоте передвигаемых предметов, в шелесте казенных бумаг…
— Мне нравится, что вы… больны не мной…
Что?!
Гавря прислушивается…
Затаивает дыхание…
Забывает — о спирте…
В грохотании и шелесте — не только уместных, но и понятных, звучит…
О, нет…
— Мне нравится, что я больна не вами…
Гавря забывает — и о дыхании.
Его физиономия вытягивается — и немедленно багровеет.
Бледнеет…
Синеет…
— Что никогда тяжелый шар земно-ой…
Сине-е-е…
Голос у Наташи — не очень…
Но звучит в нем — ее маленькая надежда на «большую любовь».
Крайне живая!!
И куда большая — ее пространных придирок.
И проклятого спирта…
— Не уплыве-о-от… 
Наташа не заканчивает, обрывает — на половине строки.
Всхлипывает…
И заканчивает — уже Гавря.
За нее.
Заканчивает, приобретая естественный цвет и, конечно, дыша.
И вспоминая — о спирте.
И чертыхается…
Чертыхается!!

6

— Под нашими ногами… Черт!! А где…
А столы — уже — пустые.
Гавря не убирал…
Сами?!
О-ох…
Гавря оглядывает — нежно урчащие холодильники.
Кажется, и холодильники — подпевают Наташе.
— Чтоб вас…
Собирается — накатить…
Но одному?!
Щелкает замком…
Выдвигает из холодильника — посиневшего мертвяка.
Принюхивается…
— О, да…
Сквозь ароматы разложения и формалина — пробивается знакомое…
И вполне-е спиртовое…
Гавря щелкает пальцами и, не дожидаясь «воскрешения», отпивает из согревшегося стакана…
Разумеется, за цирроз!!
И Наташу!!

7

— И поет… Понимаешь?!
Мертвяк таращится на Гаврю…
На спирт…
На собственный распотрошенный живот…
И снова — на Гаврю.
В глазах мертвяка — плещется холодная тьма.
— А, чтоб тебя… Перележал, что ли?
Гавря щелкает пальцами, и мертвяк оседает, становится неподвижным.
— Может, другого?!
Щелкая замками, Гавря открывает холодильники…
Какая-то невыразительная старуха…
Старик…
Неужели ни один из них не объяснить ему, какого хера… какого хера его непосредственное начальство…
— Не Ты, не Ты!!
Гавря подмигивает лампочке, свисающей с потолка.
— О-о…
Щелкает пальцами!!
— А вот — ты-ы… ты просто обязан…
И заглядывает в оттаивающие глаза, и видит в них…
Тихое…
Не тьму, нет.
Тихое…
Тихое?!
Ро-обкое…
Ро-обкое?!
— Да, товарищ. Ты-то мне — и расскажешь.

8

— Я… — начинает детина с помятою развороченной грудью.
— Ты-ы?!
Гаврю развезло-о-о…
Как-то — сразу.
— Я-а…
Детина еще не «воскрес», но уже мечется взглядом…
Как будто — ищет.
— Ты говори… го… говори-и… Это — помогает.
Гавря касается пальцами — развороченной и помятой грудной…
Она — пуста.
И это — нехорошо.
При наличии сердца…
Пускай и застывшего…
О, было бы…
Проще.
— Говори, говори!!
Гавре ли не знать, что теперь — в этой пустоте — начинает ворочаться — нечто иное.
Не сердце!!
И нужно — говорить, говорить…
С каждым словом — это — становится — плотнее, весомее…
И вот, уже поднимаются разбитые ребра…
— Я… люблю…
Ух, как забилось!!
И большее — сердца!!
— Я — люблю — тебя.
И уже не мертвяк, но «воскресший», не замечая своей наготы, не замечая — ни морга, ни пьяного Гаври, соскакивает на пол… и делает неуверенный шаг — в сторону…
Выхода?!
Или этой…
Ну, этой…
ЛЮБВИ?!

9

— Сто-ой… миленький…
Гавря сжимает «воскресшего» — в могучих объятиях. Помогая — и крыльями. И словами.
И не справляется…
Не справля-а-а…
— Миленький, ну… И рвешься, и рвешься!! Нельзя — тебе… Ну, никак…
«Воскресший» рвется с удвоенной силою, уже осознавая себя — в объятиях трезвеющего…
В белом халате…
И с грязно-белыми крыльями…
— Това-а-арищ… мне…
Голос у «воскресшего» — сиплый и все еще — неживой, почти механический.
Но речь — уже осмысленна и полна интонаций.
— Нужно.
— Куда-а?!
— К ней…
— Ах, ты ж… 
— К ней.
— Да ты же, мать и перемать…
Гавря, окончательно протрезвевший, отчаянною скороговоркою объясняет «воскресшему», что, увы…
УВЫ-Ы-Ы…
Но что его жалкие объяснения — по сравнению с силой…
Ну, этой…
Ну, м-мать…
— ЛЮБВИ?! — рычит Гавря — и стискивает, стискивает… ломая — еще не разбитые ребра, сминая грудную клетку…
И не понимая.
Не понимая!!

10

— Значит, не можешь…
Совершенно «раздавленный» Гаврею «воскресший» с тоскою оглядывает — помещение морга.
— Я же — не…
Гавря тычет в потолок кончиком грязно-белого крыла.
— Максимум, час… Ну, полтора… Ну…
«Воскресший» подсаживается — поближе.
И запахивается — в казенную простынь.
Все же — голый…
И санитар…
Пускай — и с крыльями.
— Тебя… с твоею… любовью… хватит — часа на три.
«Воскресший» взглядывает на часы…
Вскрикивает…
Лихорадочно соображает.
— Успею… Миленький… Три часа!!
— Не…
— С нею!!
— Не…
— Боже!!
— Я — не…
— Три-и-и…
— Признаться хотел… Только начал… И все. Визг тормозов, удар…
— Я — НЕ — ПОНИМАЮ.
Гавря не кричит…
И не рявкает…
Но лампочка разлетается — на куски…
Но стихает — урчание холодильников…
Но даже не вздрагивает — «воскресший».

11

— О ней-то подумал? Она же — все… Видела, как тебя из машины… достали… видела, как ты… пузыри пускал… кровавые… Ты — для нее — все.
«Воскресший» — улыбается.
Тихою, нечеловеческою улыбкою.
— И плакала… захлебывалась, чтоб тебя… Да и не успел — ты… Ну?! Визг тормозов, удар…
Теперь не понимает «воскресший».
— И что…
— Ты же — не человек. Cadaver херов… И для нее, и вообще.
— И что?!
— Три часа, идиот. Три… Два с половиною…
Гавря —  только теперь — сворачивает крылья, прячет их — под халатом.
Становится — прежним…
— Ну, признаешься… Ладно. А дальше?! Опять — ко мне?! В виде…
«Воскресший» разводит руками.
— К тебе.
— Ну, что… что изменится, если ты…
— Не знаю…
— Ну, вот. Давай-ка лучше — накатим, о вечности покалякаем… А потом — и… Задвину — тебя. Помяну.
— Нет.
— Нет?! Но почему?!
— Это… рвется… из меня… Понимаешь?! Я должен — это — сказать.
— Кому?! Кому-у-у ты — должен?!
«Воскресший» разводит руками…
Разводит, сияя.
Улыбкой, глазами.
Сияет…
И все.

12

Гавря вздыхает…
Следя за секундною стрелкою, вздыхает — и «воскресший».
Вздыхает и, не снимая простыни, забирается в холодильник…
— Ты чего?!
— Закрывай!! Ну же… И это… Ты же умеешь?!
— Что…
— Ну, это… чтобы не мучился — я… чтобы — раз… и все.
Гавря смотрит на собственные пальцы…
— А выпить? Покалякать?!
— Не могу…
— Три часа… Три часа!!!
— Не могу.
«Воскресший» всхлипывает.
— О вечности покалякаем… о звездах… Я такое тебе… Ну?! Три часа!!!
— Закрывай!!! Ну… пожалуйста.
— Ах, ты ж…
Гавря ругается.
Непечатно и отчаянно.
И, ругаясь, принимается раздеваться…
И складывает одежду к ногам «воскресшего».
Туда же ложится — и мятая купюра.
— Ты…
— На такси, мудила.
— Ты…
«Воскресший» срывается — и принимается одеваться…
И бежит…
Бежи-и-ит…
Почти не касаясь — холодного пола.
— Не понимаю, — вздыхает Гавря…
И улыбается — вслед.

13, эпилог

— Мне нра-а-авится…
И распахивается входная дверь, и…
— АЙ!!!
Обалдевшая Наташа видит — сидящего на столе и закутанного в простынь…
И глядящего на часы…
И пустой холодильник…
И разорвавшуюся лампочку…
И закутанного…
Плачущего?!
— Гаврила…
— Су-у-ука, — поскуливает, захлебывающийся слезами, расстроенный Гавря. — Не понимаю…
— А что тут…
— У-у…
— А где…
Лампочка!!
Пустой холодильник!!
И плачущий Гавря!!
В простыне!!
И раздетый!!
И плачущий!!
Гавря!!!
— Ну, что ему… И не успеет еще… Три часа… Два… Не успеет же… Гад. Га-а-ад!!
Наташа не понимает — ни слова, но усаживается рядом.
Прямо на стол.
И гладит Гаврилу… Гаврю по всклокоченным волосам…
И успокаивает…
И умолкает.
И тоже глядит — на часы.
— Не успеет же… не…
И ВСЕ — ВЗДРАГИВАЕТ.
И ЗАМИРАЕТ — СЕКУНДНАЯ СТРЕЛКА…
И Гавря проглатывает — последние слезы — и шепчет:
— Успел.
И чмокает — потрясенную Наташу.
И пускается — в пляс.
А СТРЕЛКА…
ВСЕ НЕ ИДЕТ…
ВСЕ НЕ…
ВСЕ НЕ…
ВСЕ?!