Детство Гуся

Никаких достопримечательностей в Геленджике не было, поэтому я праздно шатался по набережной до заката. Иногда рассматривал местных гуляк, иногда плевался в море. Когда я устал считать жирных детей в патриотических футболках – начал думать о вечном. «Никто здесь, - думал я, - никто, включая семерых жирных детей в патриотических футболках – не переживает о классической литературе». Эта мысль придала мне сил и наполнила порывом. Впереди долгий путь, но я должен пройти его достойно. Исполнить последнюю волю покойного деда.

Миновала полночь, и воздух стал по-осеннему прохладным. Я даже подумал вернуться в гостиницу, отложив последнюю волю покойного деда до лучших времён, но в этот самый момент послышался цокот. Такой нерешительный, скромный цокот. Не могучая тройка рассекает Охотный Ряд, а сонная пони тащит на себе чью-то упитанную дочку. Это Миша Младший тревожил ночь мерным стуком своей эмалированной трости. Он остановился рядом со мной, упёрся обеими руками в набалдашник с филином, и глупо улыбнулся. Я не стал улыбаться в ответ, вместо этого попросил экспозицию:

- Где ты шароёбился, Миша? – спросил я.

- Работал над предсмертной запиской.

- Работал над предсмертной запиской он. А кто её читать-то будет, если ты круглый сирота и дэбил?

- Вот, - Миша протянул запечатанный конверт, - вскрой, если я не доживу до рассвета.

Потом немного помялся и добавил:

- А если доживу – верни, пожалуйста. Там стыдное.

Я кивнул. Признаться, меня растрогало такое доверие. Всё же Миша действительно был совсем один на всём белом свете. А ещё он был лилипут. Не простой лилипут, но мужчина сложной судьбы. Цирковой ветеран, вынужденный покинуть свет софитов после неудачного номера. Дело в том, что силач Тихон грубо уронил Мишу на тигра, и Миша сломал таз. Потом были яростные запои, слёзы по разрушенной карьере и многочисленные драки с применением удара в пах. Миша бы сгнил в отчаянном одиночестве, если бы не живительная сила прозы Льва Николаевича Толстого. На этой почве мы и познакомились. И сейчас, в этот самый решающий, генеральный момент – нам нужно доказать, что всё было не зря.

- Никто не умрёт, - сказал я, убирая конверт в карман, - «Детство Гуся» существует!

- «Детство Гуся» существует! - со значением повторил Миша.

И мы немного постояли на дорожку.     

            Местом встречи нам назначили створный маяк на Лермонтовском. Добирались тревожно. Я чувствовал нарастающее внутреннее напряжение, требующее немедленной разрядки: мне нужно было либо нажраться совершенно по-скотски, либо подраться в партере с вольниками-дагестанцами, либо перечитать «Отца Сергия». Кажется, что Миша Младший испытывал схожий трепет предвкушения: эмалированная трость подрагивала, как и его подбородок. Он причитал что-то себе под нос, и я услышал отрывки из монолога Левина. Сильно волновался, очевидно.  

Мы шли по направлению к створному маяку, и маяк неумолимо приближался. У самых ворот нас ждали боевые монахи из Еврейской Автономной Области. Я задумался над тем, как они сюда добирались: уж наверняка не машинами и поездами, может, у них какие-нибудь телепорты есть или крылья, а то и, простигосподи, чартеры.

Боевые монахи стояли клином. Их руки были сложены на груди. Луна подмигивала отблесками на их лысых макушках. Я старался не всматриваться в их лица, чтобы не быть загипнотизированным. 

Миша Младший рассказывал мне про всякие цирковые случаи: про роковую любовь сороки и слона, от которой во дворе расцветали розы, а у дворника случился инсульт; про наркотическую зависимость волчьей стаи, которым пришлось научиться входить в даркнет, чтобы искать закладки - ужас в том, что они потеряли нюх, как Гоголь; самой же трагичной была история про гипнотизёра, который был падок на лилипутов. Теперь это была не только травма Миши Младшего, но и моя травма - я боялся гипноза.

Тем не менее, я не показал страха. Знал, что такие вот боевые падлы всякий страх за версту чуят, это тебе не обнюханные волки из бродячей труппы. Я протянул руку вперёд и сжал кулак - я видел такие штуки в аниме и не стеснялся заимствований. И аниме я тоже не стеснялся. Наша культура требовала не только сохранения традиций, но и обогащения:

- Добро пожаловать в старинный русский город  Геленджик. Рекомендую избегать арбузов, тёмных подворотен и одиноких нетрезвых туристок. От последних не спасут даже ваши телепорты, - закончив с гостеприимством, я перешёл к делу. - «Гусь» у вас?

Впереди стоял монах с тёмным лицом. Тень от маяка скрывала черты его внешности. В руках он перебирал чётки. Совсем такие же чётки, какие были у моего покойного деда - в прошлом белого генерала. Мама говорила, что до революции он брал древний армянский город Байбурт во время русско-турецкой, присутствовал лично на дуэли Лермонтова, а задолго до этого под командованием Суворова рубил ногайцев. Моя мама была женщиной мечтательной, суетливой, возвышенной, а общался я с ней только в часы приёма. Я не верил ни одному её слову, но теперь во мне прорастало сомнение.

- Вот какое дело, внучок, - я не видел лицо монаха, но знал этот голос. Властный и свистящий секущими шашками. - Всё зависит от того, зачем тебе, недавно душевнобольному, и твоему дружку, лилипуту-инвалиду, «Гусь» нужен. Отвечай!

Голос его громыхнул так, что позавидовали бы Зевс, Перун и Витас. Монах как бы всосал в себя всех монахов, которые стояли за ним. Они были один человек. Этот человек держал в зубах трубку, смотрел с прищуром, а небо над ним светилось, как над Аустерлицом. 

- Че за хуйня? - спросил недоумевающий Миша Младший.

- Миша, это мой дед, - я представил их друг другу. - Мой дед, это Миша.

- Ты не говорил, что у тебя есть дед! - воскликнул мой напуганный друг, и я мог понять его чувство.

- Я бы сказал, что у каждого есть дед. А у меня - есмь.

Дед поднял голову и захохотал. Его острый кадык вспарывал ночное небо. Миша так обосрался, что начал начитывать что-то из «Хаджи-Мурата». А это уже - извините, всяко не «Отец Сергий». Нас ждала великая битва - битва поколений, битва взглядов, битва любви к Льву Николаевичу. Возможно, нас ждал новый Аустерлиц. Я бы не хотел быть под ним Андреем.

- Мне нужно признаться, Миша, - решился я, прозревая неминуемую гибель, - моё настоящее имя - не Андрей, а Олег. Просто я так на форуме себя назвал, чтобы типа, как Болконский.

- Понимаю, - благодарно кивнул Миша, - про гипнотизёра я тоже напиздел, прости. Просто он покорил меня умением жонглировать черешней.

“Гонишь! - хотел воскликнуть я. - Не мог он черешней?!”

Но не успел. Потому что в этот самый момент мой вышеназванный дед применил психологически-птичью атаку. Раздувая ноздри и скаля зубы - из него снова как бы вырвались те боевые монахи, разъехавшись из деда, как гармошка. Они принялись стыдить нас вопросами соцреалистического толка.

- Где родилась мать Ленина? - выкрикнул один из них.

А все остальные разом вскинули брови - как бы развивая коллективизацию. И, если я, будучи внуком такого деда, ещё мог как-то сопротивляться подобного рода атакам, то Миша натурально погибал. Сейчас он был весь белый, как Колчак, и в душе его царило смятение, как у того же Колчака. Он хотел развернуться и убежать, мечтал об этом.

- Никакого Ленина, - прошептал я на ухо Мише, - не существует, это просто сценический псевдоним Льва Лещенко.

- Правда?

- Правда! - это не я ответил, это прогрохотал мой дед. - Видно мои дрессированные коты-воспитатели хорошо тебя воспитали. Вы прошли первую проверку. Ступайте за мной.

После этих слов монахи незамедлительно начали простирания, а перед нами отворились ворота створного маяка. Пока мы шли в их прохладный зев - у меня было время получше разглядеть лицо родного деда. Никогда прежде, даже на его похоронах, когда целовал в лоб, я не видел его лица. Но сейчас всё прояснилось. Не буду тратить время на лишние подробности и детали во внешности, скажу только, что он чем-то был похож на Алексея Толстого. И на Татьяну Толстую он тоже был похож. Наверное, даже посильнее на Татьяну. А, может, и на самого Льва. Льва Толстого! Кто их там, Толстых, разберёт.

- Всего один может нести бремя “Детства Гуся”, - сказал мой дед, устраиваясь на плюшевом кресле, - сегодня вам придётся биться до смерти. У абсолютного знания нет товарищей, как у Тамбовского волка.

Монахи выстроились вокруг него в стойках кунг-фу: лучник Гунбу, отдых Себу и так далее. Один встал раком, и это меня насторожило.

- Мы не будем драться, мой дед, - воскликнул я, - мы обещали вместе…

Я не успел договорить. Кулак Миши надёжно впечатался в мой подбородок. Впечатался бы. Если бы Миша не был лилипутом и не двинул бы мне по коленной чашечке тростью. 

- Выбирай оружие, - сказал мой дед, - либо джиу-джитсу, либо воровской фристайл.

Я осел на землю, но не издал ни звука. Мне нельзя было показывать уязвимость на глазах деда. Через него меня рассматривали все наши родственники до десятого колена. Как минимум. А колено болело. Это было двояко, и в этом была мифологическая дуальность, как у Лосева.

Теперь-то я понял, что дед - не только белый генерал, но и Толстой. Получается, что и я - он.

Я, Лев Толстой, принял вызов.

 - В начале нулевых меня называли преемником Децла, я даже был на вечеринке у него дома, в середине нулевых меня приглашали драться за пояс ю-эф-си, в десятых я отправил лес контрабандой в Китай и кинул чиновника регионального масштаба, в двенадцатом купил крипту, однажды даже Кристину Орбакайте вживую видел. Чем ты хочешь меня удивить?

Монахи дрогнули. Тот, что стоя на четвереньках, выгнул спину. Дед хохотал, и его кадык отворял небесные врата.

- Ты настоящий внук своего деда, внук - кивнул дед (то ли Алексей, то ли Татьяна, то ли Лев сейчас смотрел из бездны веков на меня, смотрел и был доволен продолжением великих толстовских традиций). - Тогда пусть выбирает этот щегол.

- Я лилипут. Ещё инвалид. Можно было и сразу мне дать выбрать.

- Выбирай.

- Конечно, это будет воровской фристайл.

- Начинай.

Миша Младший был неплохой текстовик, я знал это, потому что сам помогал ему строить двойные рифмы. Ему не хватала дабл-райма, тут я не мог помочь, я отдал все свои силы, обучая Редо.

- Так сразу? - взгляд Миши был напуган.

- А ты как хотел, пиздюк? Это же фристайл.

- Это неэтично - называть лилипута - пиздюком, - пытался выкрутиться Миша Младший, намереваясь выиграть себе время.

- Ты меня ещё поучи, шпана. Все, кто меньше меня - пиздюки. И я говорю не только о физике.

            В нём вибрировал шмелём дух толстовский, в нём отливалась золотом белогвардейская кокарда, в нём история посылала нахуй здравый смысл, и в этом было великое благородства рода, помноженного на дух.

            Я видел взгляд деда.

            Я всё понял.

            Он специально подал объявление о том, что продаёт “Детство Гуся”. Он пытался выманить меня к себе. Он пытался найти того, кому “Детство” нужно по–настоящему.

            А сейчас? Сейчас он просто избавлялся от Миши Младшего. 

            Миша начал:

            - Йоу! Миша Младший aka повелитель ваших кисок. Ты спросишь, "какого хуя против вас ноунэймом прошёл по блату"? Man, против тебя лучший battle МЦ Петербурга, ну конечно же, про... после Галата, блядь!

            Я решил проявить благородство. Освободить его от унижения. Я уже видел, как хмурится дед. Возможно, его ждала страшная смерть.

            Решил выхватить у Миши его трость прямо во время читки. Он рифмовал “синти-поп” и “синтепон” - я не понял панча, но в нём была глубина уровня стикеров в телеге. Согл-пон?

            Оказавшись без оружия в самый неподходящий момент, Миша-Младший был обескуражен: дерзостью, несправедливостью и величием случившийся подлости.

            - Нахуй пошёл отсюда.

            Дед кивнул:

            - Ладно, можно и без битвы до смерти сегодня. Нам с внуком нужно поговорить, - Миша закрывал за собой дверь, и дед бросил ему примирительно напоследок. - Про “пон” неплохо было. Когда сердишься, не любишь кого-нибудь, знай, что это не ты, а что это сон, кошмар – самый ужасный кошмар.

            Я спросил, когда дверь закрылась, а с улицы послышались сдержанные рыдания поверженного:

            - Чё это было?

            - Цитатка моя. Не по-христиански ты с ним, Олег.

            - Бог простит, - я собрался с мыслями и спросил то, что занимало меня всё это время. - Скажи. Ты Лев?

            Он поднял над собой руки, как бы обнял воздух и потряс в пространстве, как бабуин Рафики тряс новорожденного Симбу, стоя на краю обрыва. Я даже как будто слышал рёв животных, которые приветствуют будущего короля. Короля Льва.

            Теперь я убедился окончательно. Я опустился на колено и взмолил:

            - Объясни мне всё, дедушка. И дай мне, наконец, почитать “Детство Гуся”.

            - Это долгая история, - дед сел обратно в кресло и махнул монахам. - Выйдете.

            Он спрятались в шкафу и с хлопком растворились. Наступила тишина. Только свистел сквозняк, выветривая из помещения Мишино разочарование жизнью. Возможно, он будет мстить. Но мне уже будет плевать. У меня будет “Детство Гуся”.

            Дед начал рассказ.

- Когда я потерял обе ноги в Севастополе - меня отправили в госпиталь на границе с Монголией. Никто во всей округе среди этих ослеплённых наследием Чингисхана манкуртов не знал русского языка. Кроме одного человека. Моего соседа по палате.

- Соседа по палате? - спросил я, разбивая монолог.

- Так точно, - хохотал мой дед, жонглируя кадыком под потолком, - он скрыл от меня своё имя, поэтому я называл его просто Гусь.

- Он был похож на гуся?

- Отнюдь. Но Гусь звучит смешно, - дед улыбнулся сам себе вспоминая прошлое, - практикуясь в своих литературных изысканиях - я записывал историю его жизни, всё о чём он мне поведал. А так как ему было всего четырнадцать - в историю вошло только детство. Но и за эти четырнадцать лет - Гусь познал Бога, именно с него я списал образ Андрея Болконского под небом Аустерлица и черепаху из сказки про черепаху. 

- И в “Детстве Гуся” есть…

- Именно, Олег! Там подробно описан контакт человеческого и божественного, а также секретные тантры высшей передачи, не вышедшие песни Егора Летова и мои рыболовные фотографии.

- Но ты же клялся нам всем! - закричал я в приступе неконтролируемого гнева. - Клялся, что никогда не будешь рыбаловить! 

Мой дед… Мой настоящий дед, при этом Лев Толстой, лев, который мог бы сыграть и Симбу и Мумасу в мультфильме “Король лев”, дед в одеждах белого генерала, дед в котором нуждаются все внуки от начала времён улыбнулся мне с ласковым пониманием и всепрощением.

- Поэтому, - сказал дед, - я и отдал единственный экземпляр “Детства Гуся” самому Гусю. Потому что простое человеческое восприятие не было готово к этому роману.

- О, мой дед! Ты видно врёшь, - кипятился я, вынимая рапиры, - ты хочешь сказать, что заставил меня пройти весь этот путь, все мои испытания, включая воровской фристайл только, чтобы обнаружить ничего, пустоту?

- Спокойно, Олег, - отмахнулся мой дед, - чем так кипятиться лучше останови своё внимание на воровском фристайле.

- Фристайле?

- О да! - и дед начал создавать в своих руках огромный мета-ледоруб из тела света. - И советую тебя поторопиться. Если не поймёшь…

- Вся суть в воровском фристайле?

- Теплее.

- В строках? В строках про повелителя кисок?

- Холодно.

- В строках…

- Холодно.

- Тогда может, - я увидел, как острие ледоруба сверкнула у самого моего глаза, - тогда может в личности, что стоит за фристайлом.

Мой дед, Лев Толстой, такой же Лев Толстой, как и я Лев Толстой - остановил свой ледоруб и одобрительно кивнул кадыком.

- Говори.

- Это всё Миша! Миша и был тем самым Гусем. Это он всё подстроил, он хотел проверить силу моего фристайла и крепость моих слов. Я обещал, что не убью его и я не убил, я сдержал слово.

- Так и есть.

- Но, мой дед, - замялся я, - если Миша уже ушёл, как же мне отыскать “Детство Гуся”.

На эти слова мой дед, Лев, расхохотался всеми своими мощами.

- “Детство Гуся” всегда было с тобой, Олег.

Меня включило током просветления. Выебало и высушило вселенской любовью, циркулирующей в каждом атоме, в каждом создании и в ОДНОМ сознании. В сознании моего деда. Всё едино. Детство Гуся… Боже, Детство Гуся всегда лежало в моём кармане.

 Я достал из кармана конверт, вскрыл и извлёк из него внушительную предсмертную записку Миши в четырёх томах, аккуратно сдул с неё пыль и прочитал крупное парадное название: “Сияние Лапы”.

А под ним:

“Детство Гуся”.

- Я справился, мой дед, - выдохнул я с облегчением, продолжая чувствовать эту бесконечную любовь, - но скажи, разве этот прикол с запиской, которая выстреливает в финале - это не про Чехова?

Тут-то и появился Чехов.