Один день из жизни Нины Васильевны

Ей было хорошо. Нет, даже не так. Ей было охренительно хорошо. Нина возлежала на отполированной чужими задами банной лавке. С каждым вздохом по худеньким конечностям бежали импульсы жизни, от чего ноги нервно вздрагивали, а мокрые ладони бодренько отстукивали по липовой доске нечто радостное. Из мокрых каштановых волос торчала древесная стружка. При каждом шевелении тела легкие облачка белесого пара покидали размякшее тело и устремлялись куда-то в небеса. 
Так хорошо ей было только раз, после кражи у отца мотка проволоки. Ребятенка, у кроватки которой по ночам танцевали феи, решила смастерить волшебную палочку. А для этого, конечно же, нужен  колдунский родник. В квартире таких было несколько. Холодный мамин утюг, воткнутый в две дырочки возле шкафа, превращался в горячий. Пылесос, будучи привязанным к парадной стене с ковром неручной работы, принимался с воем гоняться за пылью. А в коробке с темным стеклом, если провод тыкнули в розетку, появлялись говорящие дяди и тети. 
Да, она была уже большая: месяц назад ей исполнилось целых четыре года. И в сказки не верила. Но мир вокруг был таким интересным и таким загадочным, что  Нина мастерски сделала кривенькую шпильку. Убедилась, что взрослые заняты чем-то на кухне, а потом, конечно же, решительно сунула ее туда, куда ей пока не позволяли даже дотрагиваться. 
Слава Создателю, придумавшему детское любопытство. Раскаленная током оранжевая дуга опалила тоненькие ладошки – и на них немедленно вздулись волдыри…
В полуметре от розетки стоял ни в чем не повинный диван, девственность обивки которого страшно заботила Нининых родителей. Накрытый и полосатым пледом, он был высокомерно дорог и вызывающе красив, что девочке разрешалось присаживаться на краешек. И то, только в исключительных случаях. Горячий металл, этот божественный огонь ручного происхождения, был отброшен. Отброшен очень удачно, в самую середину. И, как прожорливая моль, стал пожирать  диван вместе с его невинностью, шипя и поплевывая сизым вонючим дымом.
– Капец. Родители меня убьют, – пронеслось в голове у ребенка. Ревущая во все горло Нина прыгнула попой на дыру, наивно надеясь прикрыть собой эпицентр катастрофы… Так она обзавелась личным символом V. Буквой победы здравого смысла над дурной любознательностью.
Несчастный случай оказался благословением небес. Все считали, что у нее звериное чутье, нюх на опасность. Только сама девочка знала, что это не озарение, а буква. Которая начинала противно зудеть, стоило только какой напасти обнаружиться на горизонте. Задницей Нина чувствовала и подножки завистниц, и дары Судьбы, почему-то чаще подсовывающей неприятности.
Один раз ушибленный током ребенок хорошо понял, что на глупости лучше смотреть со стороны. В десять она бойко помогала отцу, магаданскому охотнику, свежевать тушки. В четырнадцать съехала от родителей в их же квартиру, на континент. 
Девушка рассматривала карьеру как охотничий трофей и с упорством хорошо натасканной лайки шла к цели. Должность главбуха досталась ей за таранистость, трудолюбие и умение без рефлексии шлепать по головам коллег. По вечерам Нина добровольно тянула еще нескольких фирм, чтобы потихоньку растущие сбережения позволяли ей презрительно посматривать на окружающих.
У нее была только одна подруга, одноклассница Ладка. Потомственная крашенная блондинка. Легкомысленная, богемная, с непонятной простым смертным придурью. Она регулярно во что-то вляпывалась, с кем-то выясняла отношения. В общем, жизнь у нее была яркой и событийной. Которую, по меркам  отсчитывающих дни зануд, можно было назвать сплошным приключением.
Втайне Нина ей завидовала. Ладка всегда оставалась Ладкой. Меняла мнение, белье и настроение несколько раз в день, частенько обиженно смотрела на утонувший в банальности мир – и никогда не сдавалась. Обнаружив вежливого и доброжелательного человека, обычно загоняла несчастного в угол своей беспардонностью. Это был ее личный секрет успеха. Сначала в МЛМ, а потом и в собственном цветочном магазине.
– Представляешь, глуховатый дедушка, наверное, решил, что я студентка. Высадил меня у универа и уехал, – возмущалась Ладка. Она заявилась к Нине на три часа раньше, фактически вытащив ту из постели, и теперь жаловалась на бесчувственных людей. Всех. – И денег не взял, гад. Два квартала по лужам шлепала.
– Добрый дядечка, – проглатывая зевок, отозвалась пока еще вежливая хозяйка.
– Я прямо радуюсь. Нехорошими словами, блин. Все настроение мне испортил. 
В этом была вся Ладка. С ней всегда что-то происходило. Она всегда жаловалась. Она всегда требовала себе внимания, утешения, немедленного вмешательства.
Обычно Нинино терпение заканчивалось через полчаса. Потом она ссылалась на занятость. Выпроваживала, грубила, бросала трубку. Порой даже пряталась или притворялась больной. Но не сегодня.
Месяц назад Нина получила в подарок оздоровительный ваучер на двоих. Время халявы истекало, а Пашка, ее почти муж, от подобного развлечения отказался. Пришлось звонить подруге. Они договорилась встретиться в полдень. В полдень, а не в девять утра. 
Ну, не менять же из-за этого свои планы. Какая ерунда, было дело, Ладка врывалась к ней со слезами или бутылкой шампанского среди ночи. Они пойдут позже, а сейчас… Она поставила на плиту сковородку. Сначала обед любимому.
Пока она жарила блины, строгала овощи, запекала мясо – монолог обиженной девочки не прекращался:
–…он платье мое новое зажевал…
– Кто?
– Эскалатор же! Я же говорю, чемодан за ступеньку зацепился. Вещи выпали, их внутрь утянуло.
– О боже. И?
– Да говорю же, останавливали эскалатор, багаж доставали. А там только одни мои трусики стоят, как их вонючая фуфайка, – она горестно опустила голову. Подумала и возбужденно добавила. – Это меня сглазили. Я точно знаю.
– Ага. Как страшно жить. Садись лучше кофе пить, – примирительно пригласила Нина, пресекая новый виток словесных жалоб. У нее, по сравнению с Ладкой, точно все хорошо. Хотя почему-то прямо сейчас захотелось почесать тайный знак на округлой попке. –  Тебе с коньяком?
– Наливай. И себе тоже.
– Обойдусь. Из нас двоих кто-то должен оставаться трезвым.
– Сказала бы честно, что болеешь, – она протянула руку и взяла в вазочке для конфет упаковку обезболивающего. – На колесах сидишь, да? 
– Можно и так сказать, – улыбнулась Нина. – Машина, кстати, никуда не делась. Но теперь… я теперь девушка с белочкой. Отец серое чудо привез, Лизку. 
– И тебе не стыдно! Я на кухне два часа сижу и ничего не знаю. Подруга, называется.
– Губки не надувай, – оборвала ее упреки Нина. – Она не в клетке. По комнате прыгает. Орехи мне в тапочки сует. Поцарапать здорово может. Ешь. Пей. И едем.
Бани, хамам, салоны, где клиенты с большой социальной ответственностью массируют персонал с ответственностью пониже, можно найти в любом городе. Этот оздоровительный комплекс был, в некотором роде, феноменом. Раньше здесь была знаменитая обувная фабрика. Даровитые мастера щупали искривленные артритом рабоче-крестьянские ноги высшей партийной знати и шили туфли покруче Альфреда Саргента*. 
Когда Ленин перестал показывать дорогу к светлому будущему, несомые ветром перемен идейные руководители стали рождать и воплощать новые идеи. От «не забывай себя, ты достоин лучшего» до «мы обуем всю страну». Лучшее – это английская обувь, домик на Кипре и фирма в Швейцарии.  
Фабрику успешно довели до банкротства.  Людей разогнали, оборудование порезали на металлом. Часть строений продали по кирпичику. А на том, что осталось, решили соорудить чудо-баню с фитнес-центром, солевыми подвалами и всякими оздоровительными процедурами. Как здравница местного значения, комплекс получал дотации государства. 
– Не хватает только котла с кипящим молоком, – веселилась Ладка, бегая по деревянному настилу «номера», который, по давнему обычаю, сначала показывали гостям. – Есть бочка с холодной водой, есть с горячей. О! Опилки. Как пахнут! Сюда хочу.
– Это офуро, вроде. Пусть будет японская баня, – согласилась Нина. Пашка потащил бы ее в русскую. В которой, после агрессивных шлепков березовым веником и разогнанного по венам тестостерона, обязательно был бы секс.  Привычный потной животной неоригинальностью. А с подругой можно расслабиться и решиться, наконец, на кратковременное целомудренное приключение.
Заветная буковка на попе сладко заныла. Нина, за секунду нафантазировав легкий, ни к чему не обязывающий флирт, отогнала фривольные картинки. Все же она долгое время тренировалась быть хорошей девочкой.
Курилы никогда не станут частью Японии, «свое никому». Но народ восточную экзотику любит и хорошо платит. Под экзотические купели, сад камней, бонсай и прочий сенсей отвели в главном корпусе весь первый этаж. Центром этого великолепия была открытая всем ветрам общая купальня, где, преодолевая смущение и стыдясь земных тел, отмокали голые посетители. Покиснув немного, они разбредались по своим коморкам с предбанником и душевой. И, конечно же, был там и маленький садик, где опираясь на осколок скалы, страдал искривленный самшит, а  среди прикрытых мхом камней выглядывала какая-то зелень с цветочками. 
В обязательную программу входила еще чайная церемония, где назначенный «гейшей» работник кормил клиентов байками: чая-то было всего два глотка.
– Нин, давай мальчика возьмем, – канючила Ладка, когда японистка-адмистратор, из-за длинных рукавов кимоно и высокого роста похожая на журавля, предлагала выбрать им менеджера по телесному клинингу. 
– Не стыдно, ты же за мужем. И здесь не вшивый салон с проститутками, – прошипела Нина. У нее самой был Пашка. Такие идеальные партнерские отношения, где она готовила, кормила, предоставляла жилье. Дарила деньги. Любила, одним словом. Без штампа в паспорте. – Девушка-гейша звучит гораздо приличнее. 
– Моралистка! Мальчика хочу. Флирт на стороне укрепляет брак, точно тебе говорю. Сначала такой соблазн-соблазн. А потом… мне станет стыдно. Вернусь в семью и буду любить больше прежнего, – Ладка не шутила. Она на самом деле так думала. Последние два часа.
– Ай, выбирай мальчика, – решилась подруга. Ей хотелось чего-то щекочущего нервы. Нечто на свою задницу, но чтобы пристойно.
Им выдали фирменные браслеты-маячки и проводили в маленькую раздевалку. Стены украшали иероглифы, написанные чернилами  на белой бумаге. Неуемная Ладка тут же достала телефон, постучала по экрану пальчиками и расхохоталась:
– Нин, здесь написано «Готово к применению». Действительно, чего выдумывать. 
– Ладка! Какая тебе разница! Люди старались, загонялись с принтером. Вон, даже японскую гравюру с морским червяком повесили. Красиво? Красиво. Вон, еще веер имеется? Чего ты придираешься?
– Да, у меня свое чувство прекрасного, – решила обидеться подруга. – Хоть вы и говорите, что у меня нет вкуса, но мои букеты продаются.
– Сейчас вообще мода на уродство, – подумала Нина. – К гармонии это отношения не имеет. Но если наспех собранные пучки голландской флоры приносят деньги, вопрос снимается.
Они молча переоделись в шелковые халатики и пошли, согласно выданным рекомендациям, в «душ». Чтобы, сидя на низеньких скамеечках, смыть с уставших тел невидимую пыль цивилизации.
– Никогда не думала, что буду мыться так, – размазывая гель по коленкам, которые в такой позе упирались в подмышки, бурчала Ладка. – Как в детстве в общественной бане. Тазика не хватает.
– Для японцев, наверное, это как лежать в грязной луже. Давай, поливай себя из ковша и пойдем.
Никаких термальных источников на территории бывшей фабрики никогда не было. Но с приходом новых хозяев старые водопроводные трубы коснулась небесная благодать: в них пробудился гейзер с кипящей водой. Благо, что бьющий из дыры фонтан приходился аккурат на недостроенный уличный бассейн. Так в комплексе появился «природный» онсэн. Его живенько обложили камнями, а потом стали добавлять обычную морскую соль. Почти никакого обмана. Всем известно, что солевые ванны с запахом канализации положительно влияют на здоровье.
Кожа и правда становилась бархатной. Девушки сидели по шею в горячей воде и созерцали падающий на голову весенний снег. Медитацию прервал появившийся перед ними молодой рыжеволосый парень в традиционном для бани кимоно и резиновых, не деревянных, сланцах. Жиденькая бородка была стянута резинкой. Волосы на голове закреплены металлическими спицами.
– У бабушки, наверное, спер, – подумала Нина. – Чем она теперь внуку носки вязать будет.
– Приветствую вас, – он поклонился. – Я ваша гейша Кайоши.
– Костик, значит. Какой симпатичный, – промурлыкала Ладка и поплыла к краю бортика. Парень подал ей руку, выдернул из воды и укрыл длинным махровым полотенцем.
– Вы идите, – загрустила Нина. Какой уж тут флирт, один на двоих не делится. – Я позже подойду.
Когда через пятнадцать минут она вошла в зал – в чане с холодной водой уже хлюпала носом Ладка. Раскрасневшийся почему-то гейш явно обрадовался ее приходу. Схватил за руку и потащил к широченной бочке с горячей водой.
– Лезьте!  – скомандовал он, выдергивая из рук защиту ее целомудрия. – Да что вы копаетесь!
Нина осторожно ступала по ступенькам в почти, как ей казалось, кипящую воду:
– Не свариться бы! – она была немного смущена тем, что посторонняя особь, не мальчик, но и не мужчина в ее понимании, ее разглядывает, и принялась умничать. – Вода должна доходить до уровня сердца. Не выше.
– Да что вы знаете о японской бане. Сейчас я вам все покажу…
Он опустил ладонь на плечо девушки и с силой погрузил в воду по самую макушку. Выдернул за волосы, давая возможность ошарашенной Нине глотнуть воздуха – и снова запихнул внутрь. Не опуская широченной лапы, пополоскал ее ставшее безвольным тело. Вытащил на деревянный настил. Разве что не выжал. И, подхватив ее за пояс, поволок в «студеную» бочку. 
Ладка благоразумно успела сбежать от поклонника японских традиций в ящик с теплыми опилками:
– Вот он, кайф, – кричала она, зарывшись в древесную пену. – Подруга, не бойсь. Сейчас душа омоется, почувствуешь себя в раю.
Погруженная сильной рукой мастера в воду Нина, и правда, испытала облегчение: все тело сжалось от холода – и сердце перестало биться. Дышать все-равно было нечем. Она легко выскользнула из тела, увидела сверху довольную Ладку и своего мучителя. Потом ее окружила темнота.
Она потихоньку всплывала куда-то вверх. А в этой самой темноте то и дело где-то вдали проплывали вверх и вниз белесые бесформенные создания.
Так она дрейфовала еще чуток, пока не стукнулась головой обо что-то твердое. Оказывается, у нее осталась голова. А  после этой мысли обнаружилось и все остальное. Вполне телесное, раз она смогла вскарабкаться и ступить на дымящийся белый блин, на котором стоял… седой старец в короткой белой рубахе.  
– Ты бог? – спросила Нина и на всякий случай брякнулась на колени. 
Дедок склонил голову на бок, развел руки словно крылья. Смиренно прикрыл глаза:
– Бог… Не…Бомж я. Болтаюсь тут, как…га.. Левитирую, по-научному. Те меня не хотят брать, – он широко раскрыл глаза. Выразительно мотнул головой куда-то в сторону. – И те, – указующий жест пятерней вниз, – любить отказываются. 
Собеседник вздохнул. Снова закрыл глаза, помахал руками – и из того нечто, на котором он стоял, выплыл табурет. Он еще раз громко, на публику, вдохнул, закинул на плечо болтающийся на спине кусок простыни – и сел на него, подперев голову руками.
– Псих, мыслитель роденовский, – подумала Нина. Развернулась, чтобы пошагать к другому облаку. Или поплыть.
– Это ты ненормальная, – услышав ее мысли, ответил бомж. – Как там… Блаженны нищие духом…
– Так ты нищий? 
– Я блаженный, – ответил тот. – А там сейчас макароны дают. Эх…
Он вскочил, топнул ногой. Облако свернулось в уходящую куда-то вниз трубу, засветилось. Заглотило с ногами, словно змея, и рывками-глотками стало пропихивать вниз.
 – Повезло ему, – подумала Нина. – Сейчас бы зеленый чай. И сыр с плесенью… И с Пашкой бы к морю… Боже, о чем я думаю! 
– Не кисни, – донеслось до нее. – Иди до права, там разберутся…
Где здесь было право, а где лево – непонятно. Нина просто снова летела в полутьме. Сначала ее потрясла легкость: тело стало почти прозрачным. Голые худые ноги становились то облачком, то, по ее капризу, толстенькими и короткими. Она даже ухватила за край планирующее неизвестно куда пятнистое нечто. В руке материализовался пушистый хвост, а дымка стала орущим пятнистым котом. Про кота она поняла уже после, когда инстинктивно размахнулась и запустила  зверушку подальше.
– Вот же гадость, – расстроилась Нина. – Надо же было этой сволочи появиться прямо сейчас. Какое пятно на мою репутацию. Это не белок с отцом в детстве ловить. Это мимими, понимать надо.
Но в явлении кота народу в лице его единственной представительницы был плюс. Прямо над головой, по ее ощущениям в метрах ста от места встречи, Нина заметила нечто огромное, золотистое. 
– Может это и есть Правь. Бабушку там встречу, – обрадовалась девушка и энергично погребла в направлении света, словно это был ее первый Олимпийский заплыв. Ноги шутя превратились в мощный китовый плавник. Заветная метка на попе мигала, словно поворотник на любимой Шкоде, если тело заносило не туда.  
Наверное, это оказалась какая-то другая Правь. Это не был и Рай: обойдя вокруг частокол, никаких мужиков с нимбами Нина не обнаружила. Хотя заранее репетировала речь, рисующую отнюдь не серыми красками ее добрые дела. Одно мученическое долготерпение Ладки можно засчитать как добродетель!
Перед ней были просто массивные деревянные врата, причем плохо тесанные. Новопреставленная Нина неосторожно провела ладонью – и всадила в палец занозу. От обиды хотелось выматериться: ее никто не встречал. Ни бабушка, ни наверняка линяющий по весне и теряющий перья ангел.
Она злилась, а по мягкому месту разливалось приятное тепло. Врата оказались с сюрпризом. На незамеченном  мониторе, очень похожим на земной, высветилось: «Введите пароль». Девушка покрутила головой, пытаясь вспомнить что-нибудь подходящее. И не придумала ничего, кроме как ввести заветный ключ от своего имейла «нина плюс паша равно любовь». Без пробелов, естественно.
Монитор проглотил дебильную надпись. Хрюкнул и выдал: «Подтвердите, что вы человек».
– Делать мне что, – начала возмущаться Нина. – Мочу в баночке на анализ прислать?
– До свидания, – вежливо попрощались ворота.
Монитор свернулся в трубочку и исчез. Потом откуда-то сверху с металлическим грохотом опустилась тьма.
– Железный занавес, –  успела подумать девушка, и её втянуло назад в тело.
Ей было охренительно хорошо. Нина слышала орущую на банщика Ладку, охаживающую несчастного по спине аутентичным, мейд ин чина, деревянным ковшиком. В волосах что-то кололось, руки и ноги радостно оживали. Внутри тела разливалось спокойствие и умиротворение. Нина чувствовала себя просветленной:
– Не ори, а… – попросила она. Тихонечко сползла с лавки и, держась за стенку, пошла на выход.
– Нет, – бушевала подруга. – Я этого не оставлю! Ты иди. Щас я расскажу этим японистам, по чем улитки на Фудзияме…
На улице валил снег. Вряд ли ее сегодня призовут к Всевышнему, попа то молчит. Но… побереглась: оставила машину, потопала на автобус. Не доехав, тот сломался. А небо, исчерпав запас снега, принялось заливать улицы дожем.
Ничего этого Нина не замечала. Приложившись к воротам загробной жизни, Нина чувствовала себя очищенной от земных хлопот. Она шла – и капли стекали по новенькой шубке. В модных сапожках хлюпала вода. Телефон, не желающий купаться, недовольно завибрировал:
– Нинка! – орала трубка голосом Ладки. – Они вернули деньги за баню. В двойном размере. А еще дали чай, конфеты и ананас. Сейчас приеду, отпразднуем твое воскрешение!
 – Не сейчас, – решительно опровергла надвигающуюся катастрофу Нина. Слушая подробности битвы, она успела дойти до квартиры.– Достаточно на сегодня.
– Как хочешь, – разочарованно ответила подруга. – Тогда деньги, половину, я тебе потом отдам.
Заветная буковка на ее попе снова зачесалась. Нина вошла в квартиру и остолбенела: на вешалке, люстре, зеркале висели круглые золотисто-коричневые оладьи и длинные шнурки спагетти. Белочка добралась до кухни… и до ее внутреннего Я тоже.
– Убью, – схватив тапок, снова окунулась Нина в земные эмоции, разом забыв о любви к ближнему. – Поймаю заразу, шкуру сниму. На воротник!

*Alfred Sargent – производитель мужской обуви