Генетика

Книжные шкафы тянулись почти до потолка, а потолки в особняке метра три, не меньше. Благо, рядом оказалась стремянка. Кажется, хозяин не только держал в доме книги — в отличие от большинства состоятельных людей — но даже этими книгами пользовался. Придётся прошерстить: а вдруг по старой традиции в иных томиках между страницами аккуратно покоятся купюры? Желательно номиналом пятьсот евро...

Времени было предостаточно, и Борис Альбертович окинул взглядом ряды фолиантов — с чего бы начать? Подсветил фонариком, решил, как положено, слева направо и сверху вниз. Удобно, что авторы на полках располагались по алфавиту. Едва добравшись до буквы Б, вскрикнул от удивления. Не снимая тонких перчаток, бережно взял книгу, спустился, уселся на ступеньку стремянки и зачитался. 

— Интересно? — неожиданно раздался скрипучий голос из полумрака. Борис Альбертович от неожиданности выронил фонарик. В проёме арки проступил силуэт.

— Добрый вечер, — промямлил Борис Альбертович, испуганно глядя на вошедшего. — А что Вы здесь делаете? Ой, извините... просто по моим данным до понедельника никто не появится, а тут такое. Как же я просчитался?

— Бывает, — согласился силуэт.

Борис Альбертович растеряно пожал плечами. Вот досада. Как выкручиваться, особенно если голова отказывается соображать? Какую отмазку придумать? Врать он не любил, да и не умел толком. Вдобавок под стремянкой в лунном свете покоилась огромная спортивная сумка с добычей: ювелирка, деньги, антикварные побрякушки, даже пара небольших картин, аккуратно вынутых из рамок.

— Понимаете, это со мной впервые. Не в смысле попался, а в смысле первый раз совершаю уголовное преступление.

— Первый блин комом, — согласилось тёмное очертание.

— Я хоть и ботан-задрот, как говорит молодёжь, но кое-какие административные правонарушения совершал, — к чему-то похвастался Борис Альбертович. — Однажды задумался и перешёл на красный свет...

— Думать вредно.

— Вы, наверное, вызовите полицию? Понимаете, это не моя вина. Проценты накопились огромные, как это получилось — ума не приложу... Сначала безобидный кредит на банковскую карту, потом то да сё, в итоге и квартира под арестом, и куча долгов...

— Карточный долг — долг чести, — резюмировала тень. — Показывай, чем успел поживиться?

Борис Альбертович с готовностью принялся демонстрировать краденое, аккуратно вынимая из сумки и раскладывая на паркете. Потом спохватился:

— Может, включить освещение?

— Не надо.

— А почему не вызываете полицию? Сигнализация не сработает, я с ней разобрался. Понимаете, я ведь не профессиональный вор. Но всё-таки высшее образование, учёная степень.

— Математик?

— Философ, — виновато ответил Борис Альбертович.

— Ясно. Пиздобол.

— Зря Вы так! Философия — царица наук! Вот в Древней Греции... Извините, я, когда волнуюсь, становлюсь таким разговорчивым...

— Заметно.

Силуэт снова замолчал. В темноте, разумеется, не было видно его лица, но Борис Альбертович почему-то был уверен, что у того удивлённо приподнята бровь. Философ вздохнул и продолжил:

— Вы не собираетесь меня прикончить? У Вас оружие имеется? Я вот намучился, пытаясь оформить обычный травмат. А у Вас огнестрельное? И разрешение есть?

— Устное.

— Смешно... А Вы немногословны, верно? Уважаю острый ум и лаконичность. А если б я оказался математиком, это бы пригодилось?

— Нет, математик не помог, я пробовал. А ты хорошо постарался. Сейф тоже вскрыл?

— Ага... Просто подобрал код, ведь всего четыре цифры, делов-то... не поверите, минут через двадцать сработало на ноль-четыре-восемь-три... Зря Вы нулём шифр начали, ведь намного быстрее подбирать.

— Нужно было последние четыре цифры числа «пи»?

— Вы это... ведь не станете меня заставлять прикончить свою неверную жену? Я такое в книжке читал... Предупреждаю, на подобное категорически не согласен.

— Жену убивать? Зачем? Живём вместе много лет, и в радости, и в печали.

— Кстати, приблизительно об этом все молодожёны и подписывают документ в ЗАГСе, поэтому церемония и называется «роспись». Мало кто из мужчин помнит, очень испуганы на бракосочетании. Особенно первый раз.

Тень молчала, издалека оглядывая содержимое баула. Философ с тоской поглядел на улицу сквозь огромное французское окно. Снежная зимняя ночь. В лунном свете всё выглядело сказочно-уютным. Там, по ту сторону... Но ворона, закаркавшая неподалёку противным прокуренным голосом, всё испортила. Тёмный силуэт поинтересовался:

— Почему взял именно эти пустячные пейзажи, а не большие картины из золочёных рам?

Профессор удивлённо посмотрел на собеседника. Потом осветил фонариком торжественные полотна на стене: какая-то абстрактная мазня и портреты хозяина имения, холёного рыжего чиновника в полный рост в разных ипостасях: на охоте, на яхте, в кабинете. На одном полотне — вместе с таким же рыжим круглолицым увальнем лет двадцати. Борис Альбертович продолжил извиняющимся тоном:

— А это Ваш сын, верно? Похож... Не хочу никого обидеть, но все эти картины, извиняюсь, безвкусица; зато два этюда, которые я прихватил, кажется, подлинный Клод Моне, потому что нормандские пейзажи, да и автограф в правом нижнем углу... Разве Вы не в курсе?

— Они не мои. Я даже не знаю, как пишется «Моне», через «о» или через «а».

— Шутите? Мане и Моне это два разных человека, — пробормотал философ и спохватился. — В смысле не Ваши?

Борис Альбертович направил фонарик в лицо силуэту в проёме. Потом перевёл луч на картины с изображением хозяина. Это были абсолютно разные люди.

 

* * *

Гость оказался вылитый урка, прямо как в телесериале. Худой, жилистый, в серой кепке, впалые щёки, вертикальные морщины человека, хлебнувшего тягот и лишений. Ещё и фикса блеснула.

— Ничего не понимаю. Вы кто? — Борис Альбертович машинально сделал движение навстречу незнакомцу.

— Сидеть!

Борис Альбертович замер. Но не замолчал:

— Ага, понятно, почему Вы так бесшумно появились. Разулись, в отличие от меня.

— Чистые носки не роскошь, а средство передвижения. Всё обшмонал?

— Только книги не успел перетряхнуть, — признался профессор.

— Никто сейчас не прячет в книгах. Укладывай безделушки обратно в сумку.

— Позвольте, — спохватился профессор. — А Вы тоже вор? Надо же, какое совпадение.

Тень помолчала. Потом не спеша ответила:

— Почему «тоже»? Из тебя-то какой домушник? Заканчивай, сейчас буду определяться. Не знаю, в каком виде будешь мне более полезен, в живом или... Чего глаза растопырил?

— Понимаете, я же добропорядочный гражданин, университетский преподаватель, доктор наук, — бормотал доктор наук. — Может, просто позволите мне уйти? А я Вас отблагодарю... или пригожусь при случае... я ведь умею сигнализацию отключать.

— А не стыдно воровать, профессор? Небось верующий?

— Слава богу, я атеист... Стыдно, конечно... Но не у этого негодяя...

Профессор подсветил портрет хозяина, на котором тот был со своим сынулей. Высокомерная парочка лоснилась от роскоши, и почему-то была похожа на хряка с подсвинком.

— Двое из ларца, одинаковых с лица... Это ж казнокрад, все его ненавидят. Знаете, какая у них в администрации производственная гимнастика? Мы считали, мы считали, наши пальчики устали, — возмутился Борис Альбертович. — Как говорится, в городке без асфальтных дорог мэр летает вертолётом.

— Что ты несёшь?

— Грустная ирония такая, понимаете? В этой фразе трудно разобрать, где причина, а где следствие.

— Никогда не объясняй свои шутки, это выглядит нелепо.

Уголовник вынул из кармана мятую сигаретную пачку. Обнаружил, что та пустая. Чертыхнулся вполголоса.

— Я и так выгляжу нелепо... прошу преступника о снисходительности...— продолжал оправдываться профессор. — Даже долги не мои, просто сын у меня непутёвый, ни учиться, ни работать не желает, а хочет всё и сразу, понимаете? Какие-то идеи придумывает, одна другой сомнительнее... вот и вляпывается постоянно... от сумы и тюрьмы, как говорится...

— Ага, только мне сумка с добром, а тюрьма тебе. Что ж ты так лоханулся? Почему не свалил сразу? Сервантесом в серванте зачитался?

— Да вот, понимаете, редкая книга, «Мастер и Маргарита» первого издания, не мог пройти мимо...

— Читать вредно.

— В данном случае Вы правы, — пробубнил Борис Альбертович, заканчивая тщательно прятать обратно в сумку краденые вещи. — Книгу тоже возьмёте?

— На кой она мне, ни один барыга не примет: денег мало, риску много. Что ты про своего оболтуса рассказывал? Давай-ка, притащи чё-нить выпить, ты ж всю хату прошерстил, знаешь, где взять. И смотри, без фокусов.

 

* * *

Через пару минут оба сидели за дубовым столом в гостиной. Профессор обнаружил на кухне уйму каких-то заграничных кушаний с мудрёными названиями и навороченные разноцветные напитки, но уголовник велел взять бутылку столичной да грибочков с огурчиками. Ну и коньячку на всякий случай. На ход ноги.

— Перчатки не снимай, дурик! — урезонивал урка. — Разливай!

— Я всё-таки оставил Вам Булгакова, — тараторил Борис Альбертович, — Понимаете, в книге столько загадок... Я вот недавно обнаружил новую!

Профессор торжествующе поднял вверх палец. Урка скептически покачал головой. Собеседники приподняли свои рюмки, выпили. Борис Альбертович продолжил:

— Внимание, вопрос! Помните, Бездомный признался, что его стихи чудовищны? Вернёмся на Патриаршие... — философ быстро нашёл нужную страницу и прочёл с выражением: «Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича, изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, но Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж»...

Профессор торжествующе поглядел на собеседника. Налил ещё по рюмке.

— «Совершенно как живой» персонаж поэмы! Вы слышали когда-либо более высокую оценку стихам?

Урка снова пожал плечами. Кажется, его мало интересовали приключения бездомных поэтов.

— Так был ли Иван настоящим поэтом? — с пафосом воскликнул профессор. — Для этого надо прочесть его поэму об Иисусе! Но её в романе нет, понимаете? Роман в романе есть — а поэмы в романе нету!

— И в кого он такой? Почему не в меня? — вдруг пробормотал уголовник.

— Кто? — не понял Борис Альбертович,

— Конь в пальто. Старший сын. Та же фигня: работать не может, воровать не умеет. Я его и к себе пытался пристроить, и с нужными людьми знакомил. Сам Жора-дебил нас принимал у себя на хате, уважаемый человек, три ходки за плечами. А моему обалдую ничего не нужно. Только букмекерские ставки, этот примитивный развод. Не вылазит из-за компьютера, днями и ночами пялится в экран. И ладно б там бокс или дзюдо смотрел... Теннис! Теннис, блядь! Турнир Большого члена, мать его. Торчит в своих конторах, и ведь проигрывает вечно...

— Да... Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался.

— Не за то, что воровал, а за то, что попадался, — урезонил уголовник собеседника. — Я на него денег не жалел, нужен репетитор в школе — получи, захотелось музицировать — держи фендер-стратокастер.

— Мой хотел стать барабанщиком. Ямаху купил ему. Не самый, конечно, навороченный инструмент, но и не «Рига» задрипанная, как в нашей-то молодости.

— И не говори. Чехословацкие «Амати» были пределом мечтаний, — подтвердил уголовник.

Собеседники снова выпили. Разговорчивый профессор продолжил:

— А вот знаете ли какое наблюдение. Помните анекдот из девяностых про недалёкого нового русского, которому продавец в комиссионке впарил «Барабаны Страдивари»? Мол, Страдивари делал скрипки только для лохов, а для реальных пацанов барабаны?

Урка кивнул.

— А на самом деле у Страдивари был учитель, скрипичный мастер... Амати! Всё сходится, понимаете? Барабаны Амати для реальных пацанов!

— Ох ты и мастак трындеть... Ничего, скоро искусственный интеллект заткнёт за пояс всю вашу профессуру... Не боишься?

— Развития искусственного не боюсь, опасаюсь деградации натурального.

— Не поспоришь... я вот про своего отпрыска думаю... может, он от соседа?

— Понимаете, сын редко наследует интеллект отца; скорее деда по материнской линии. По законам Менделя...

— Хуенделя... Не грузи меня своим заумным трёпом... постой-ка, то есть он похож на тестя? Ну тогда пиши пропало. Ветер в башке, старый дурак.

— Да уж, не всегда возраст признак мудрости. Получается, Ваш сын в деда, такой же неорганизованный и деструктивный?

— В смысле распиздяй? Увы. На него не может повлиять даже человек с погонами, хоть с настоящими, хоть с татуированными. Зато вот этот, — урка подсветил фонариком семейный портрет на стене, — видишь, весь в папу!

— Это только внешне! Готов спорить, полный разгильдяй!

— А как же «яблоко от яблони»?

— А как же «природа на детях отдыхает»?

— Короче, не соскочит мой оболтус с этой игромании, я уже смирился. Скажи лучше, что делать? Денег не давать ему — не могу... остаётся самому на его прогнозы работать? Скоро без штанов останусь. Я настоящего профессора привлекал, тот раскладывал что-то про законы казино, херню какую-то моржовую.

— Скорее, маржу хреновую? То есть гарантированный заработок компаний, которые предлагают ставки на спорт...

— Какая разница... В общем, расклад такой, что на длинной дистанции в любом случае проигрывать будешь, а этот дурак упёрся: плевать мне на статистику, у меня интуиция!

— Ну и как?

— Хуиция! Всё мимо! Что ни поставит — всё невпопад! Программист взломал его пароли, проверяю ежедневно... поразительная непруха!

Борис Альбертович задумался... Встал, зашагал из угла в угол, причём по диагонали, чтоб длиннее было. Урка поглядывал на непривычно молчавшего философа. Тот остановился:

— Давайте ещё раз: есть доступ, отслеживаете все его ставки, и почти всегда мимо, верно? То есть если, к примеру, ставит на Карлсена, то обязательно выиграет Карякин?

— Какой там Карлсон, говорю тебе, на теннисистов ставит, и всегда невпопад.

— Это удивительное счастье! Вы не догадываетесь? Кто убийца, читателю уже ясно. Осталось узнать, кто садовник!

— Не томи, говори суть! Даже у психиатра пациенты с острой душевной болью принимаются без очереди!

— А суть такая: расходимся с миром, добычу делим пополам, и начинаем выигрывать на ставках! Тоже поровну. 

Урка задумался, но ненадолго.

— Добазарились! Честное слово вора! Рассказывай, в чём прикол...

В это время раздался громкий треск, звон разбитых стёкол, и кто-то, громко матерясь, затопал по мраморному полу. Борис Альбертович с жуликом, не сговариваясь, потушили свои фонарики. Впрочем, абсолютно зря — вошедший включил свет в гостиной и ошалело уставился на незваных посетителей.

— А вот и третий непутёвый сын, — заметил профессор.

В арке дверного проёма с монтировкой в руках стоял молодой рыжий увалень с семейного портрета и хлопал белёсыми ресницами. Жирная физиономия колыхалась во все стороны, как холодец.

 

* * *

Через полчаса профессор и уголовник налегке подходили к остановке маршрутки. Большой спортивной сумки при них не было. «Бонд. Синий бонд», — изрёк урка в окошко киоска, получил сигареты и жадно затянулся. Уселись на лавочку. Луна светила, как сумасшедшая.

— Это я, твой гештальт, — профессор шутливо толкнул локтем задумчивого уголовника.

— Закройся! — огрызнулся тот.

— Коллега, нам же нужно обсудить важное дело! Только ответьте, как это Вы позволили сынку казнокрада забрать у нас всё честно наворованное? Он же сам явился грабить папашу. Загнали бы его под шконку, или как это у вас называется.

— Грабёж — это открытое завладение чужим имуществом; а тайное называется кражей, — отмахнулся уголовник.

— Вы уходите от ответа.

Собеседник молчал.

— А знаете, что я Вам скажу, — продолжил Борис Альбертович. — Вы ведь не настоящий уголовник?

Урка поглядел на профессора, потом на полную луну. Взял новую сигарету, долго чиркал зажигалкой. Подкурил, затянулся...

— Угадал... король-то голимый... На чём я прокололся?

— Во-первых, много ругаетесь матом, а, насколько мне известно, у блатных так не принято...

— Есть такое, — согласился псевдо-домушник. — Люблю синтезировать... мат он же как бокс: основных элементов четыре, остальное просто серии и комбинации.

— Ну и слишком Вы гротескный... Шарфик этот, как у Промокашки. Татуировки вон намалевали — небось, химическим карандашом? Во всём остальном хорошо.

— Опять ты прав... Вдобавок этот проклятый кризис полусреднего возраста

— Снова боксёрская феня? Занимались?

Липовый урка покачал головой. Объяснил, что когда-то для роли надо было, вот и нахватался. Никакой он не вор, просто артист местного театра. Поэтому и знает обо всём и понемногу.

— Так это Вы играете Мазепу? Фамилия у Вас такая... немецкая, что ли?

— Можно и так сказать, — ответил несостоявшийся уголовник.

— Вот оно что! Точно, если добавить повисшие усы, парик... Теперь я окончательно спокоен. Так сыграть мерзавца может только очень добрый человек.

Мазепа пожал плечами. Профессор встал с лавочки, прошёлся, пытаясь согреться.

— Я простой тест придумал. Хотите узнать, настоящий ли Вы еврей?

— Ну допустим хочу.

— Ненастоящий!

— Да блядь... теперь-то мне можно ругаться... Опять парадоксами изъясняешься?

— Еврей бы ответил вопросом на вопрос! Короче, слушайте схему! Ваш отпрыск всё время делает неверные прогнозы, так?

Мазепа кивнул.

— А мы на этом будем зарабатывать! Не понимаете? Смотрите: пессимист утверждает, что у Кутузова не было одного глаза, а оптимист — что был!

— Ну что ты сияешь, как олимпийский рубль? — актёр поёрзал в нетерпении. — Пессимист видит в тебе полудурка, а оптимист — полоумного. Дело говори!

— А дело такое: мы регистрируемся в букмекерской конторе, отслеживаем его прогнозы — и ставим на противоположный результат! Врубаетесь?!

— Ого!... Это круто! По рукам! И вот ещё что... — актёр вытащил из-за пазухи бутылку коньяка. — Всё же поровну, верно? Нужно только в киоске стаканчики взять.

— Я схожу, — вызвался Борис Альбертович. — А Вы пока выбирайте, какой Вам больше понравится... раз уж всё поровну...

Философ тоже залез себе под куртку и выложил те самые этюды Моне. Мазепа улыбнулся. В лунном свете снова блеснула фикса. Но теперь актёр почему-то не был похож на уголовника.

— А хотите сыграть в игру «всё или ничего»? — снова затараторил профессор. — Это очень занятно! Я сейчас у киоска подберу три пустых коробки, спрячу обе картины в одну из них, предложу Вам угадать, а потом, не открывая ту, на которую укажете...

— Да ну тебя! В другой раз, после первого выигрыша!

Борис Альбертович весело почапал к магазинчику за бумажными стаканами. Актёр, не дожидаясь, свернул крышку с коньячной бутылки. Ну, за детей! — отхлебнул большую порцию. Стало тепло и уютно. Снова закурил и посмотрел на золотые часы, которых ещё сегодня утром у него не было. Кажется, маршрутку ждать придётся долго.