Тихо, словно вымерло. Застыло, будто исчезло всё.
Взорвалось небо. Громыхнул гром. Полоснула молния.
Сергей — тридцатилетний мужик — выметнулся на крыльцо дома.
Кипит. Бурлит.
Тоска. Безысходность. Злость.
Раскромсать. Растерзать.
Он промчался вихрем по двору, ударом ноги снёс штакетную калитку и с ходу со всей силы плюхнулся на лавочку рядом с Макаровичем. Щуплым, низкорослым стариком с живыми не по годам глазами.
— Ты что, мать твою, — оторвавшись от лавочки и ввинтившись в воздух, посыпал разухабистым матом дед, притаранившись на место. — Угнездиться нормально не умеешь. Чвандарела.
— Что за слово, — отрывисто бросил Сергей.
— Не знаю, — отрезал Макарович. — Само выскочило.
— А если не знаешь, зачем говоришь?
Налетел.
— Да это не я, а кто — то сказал, — взбеленился от наезда дед.
— Кто?
Вцепился.
— Не успел понять.
— На хрена ты тогда восемьдесят лет жил, если не успел понять?
Припечатал.
— Душа так хотела.
Не выдержал. Завопил.
— У него души нет.
— У кого?
— А оно тебе надо? Я бы его, — Сергей запустил матом.
Хлесткий. Убористый. Заполоскал воздух так, что волны пошли.
Макаровича закосило.
— У меня сын младший заболел. Нужны деньги для лечения, — понёс Сергей. — У самого денег не хватает. — Затрещала грудь. — Я к брату. Он же раньше в Москве жил. Грошей накопил. Во. — Рука поднялась выше макушки, зависла в воздухе, а потом обрушилась на лысину деда и почесала затылок.
Макаровича зашкаливает, но ненадолго
— Ты что очумел, — срывается он. — Своей макушки мало и затылка.
— Не гони. Вникай дальше. Когда мать умерла, он мотнулся сюда. Она записала хату на меня и его. Доля там моя есть. — Лавка ходуном пошла — чуть Макаровича не сковырнула. — Я за неё ничё не требую. Пусть живёт. А тут меня с болезнью сына подпёрло. Я к нему. Займи денег. А он мне в ответ знаешь, что сказал.
— А оно мне надо.
Памятливый дед. Отбомбил.
— Ты слушай. Говорит: занять я тебе не могу, а вот долю твою выкуплю. Это что же выходит?
Сергей с озлобленными глазами ищет, куда бы приложится, но так как приложится кроме Макаровича больше не к кому, он атакует деда, хватает его за грудь и трясёт.
Макаровича пробивает леденящий пот.
— Он выплатит и станет полным хозяином. На порог меня не пустит. Давать в долг не хочет. А вот выкупить мою долю готов. Поджечь хату. Мать твою. Пусть в собачьей будке квасится, — рубит Сергей.
— Посадят.
— А вот это видал.
Левая рука сгибается в локотке, на сгиб ложится правая и целится в деда.
— Да что ты мне показываешь, — взвивается Макарович. — Я то при чём? Прокурору покажешь.
— И покажу, — гвоздит Сергей. — Всем, всем...
Злость идёт на убыль.
— А ты вот что сделай, — начинает Макарович, ковыряясь в руках Сергея. — Иди к нему и скажи. Не хочешь мне в долг давать, я тогда с семьёй переезжаю в материну хату, буду жить с тобой, а свою буду сдавать, чтоб деньги на лечение сына накопить. Понял.
— Ну и дед, — покачивая головой, цедит Сергей. — Недаром тебя жизнь восемьдесят лет тянула. Думаешь, согласится.
— А куда ему деваться. То один жил, теперь целый кагал будет. Валяй и говори.
Сергей срывается, набирает скорость и скрывается в хате.
Макарович прислушивается. На лице расползается улыбка, когда он видит выходящих на крыльцо обнявшихся братьев.