Колхозная любовь

Приключилась эта история в те давнишние времена, когда молодняк с нашего цеха отправляли по весне в подшефный совхоз на посевную и — до конца уборочной. В тот год затесался в нашу бригаду один кент — имени-отчества не помню, а звали мы его Тришкой. Нормальный во всех отношениях пацан, но только какой-то солидный не по годам. Вроде, и сопли еще не обсохли, а уже животик через брючный ремешок перевешивается. Усы не просто щеткой топорщатся, как у всех, а с завитками на концах, загар — словно из Сочей не вылазит, и одет всегда чистенько. И, главное, ничего особенного он ради такого блезира и не делал: с утра встал, в кулак высморкался, причесон пригладил — и уже пробор как у Бельмондо! Рубашку встряхнул, на плечи накинул, и она будто глаженная. Видимо, просто порода такая у человека.

И угораздило этого Тришку влюбиться. И не просто, а в девчонку из местных. Причем любился он романтически до неописуемости. Шел на село, становился у палисадника дома, где жила его Нюта, и терпеливо стоял, глядя в окошко. Если кто по улице шел, то снимал тапок и делал вид, что песок из обувки вытряхивает. Если сама Анютка во двор выходила, то замирал на пару секунд, потом краснел, как мак, и убегал, сломя голову. Так в то время полагалось. Все мы через это прошли. Секса-то в СССР не было!

В тот день с утра мы помогли бабке картошку выкопать, и та отблагодарила банкой первача. По какому поводу решили после обеда на работу не ходить и ужраться до поросячьего визга. И получилось! Только проблемка одна вышла: народ уже отрыгался и в стельку полёг, и тут Тришка вдруг на свои «глядки» засобирался.

— Ты куда такой нахрен пойдешь?
— Не ссыте, чуваки, я ей обещал! — в общем, так мы его и не тормознули. 

Вернулся Тришка с звездюлиной под глазом и весь в репьях и колючках. Мы, само собой, к нему:

— Ну, ты что? Послала тебя твоя Анютка? Или местные так отметелили? Ща пойдем разберемся! — а Тришка:

— Не, ребят, вы чё! Все нормалёк! Это случайно я ушибся! — и рассказал, как все было. Или, точнее, ему помнилось. 

Вроде того, подошел он, как обычно, к палисаднику и стал ждать, когда его ненаглядная выщелкнется.

— Тут смотрю, отец ее вышел. Свистнул мне, мол, иди сюда, поговорить надо! Я через загородку и полез, только вот упал, глазом на какой-то камушек натолкнулся. А он — ничего так ко мне, по-человечьи, помог подняться. Я ему и говорю, что у нас все серьезно, можно, папой буду называть? Но тот, грит, с Анюткой для начала поговори, вон она, возле сарая, — и свалил куда-то, чтобы не мешать.

Я к Анюте иду, а она за сарай. Я за ней, а с нее платье само спадает! И под платьем ничего — одни трусики в цветочек!

— Ну и????? — придушенным хором взываем мы, жаждая расстаться с благословенным незнанием того, что вырезали в тогдашнем кинопрокате из забугорных лент.

— Да вот только я Нюсю поцеловать хотел, отец ее с братом вернулись. Нюська в сарай шмыгнула, а я через забор сиганул и в овраге часа два отлеживался. Думал, найдут — убьют...

... Башка с утра трещит, а еще злее трещит мотоцикл у входа в общагу. Шарахнулись мы на улицу, морду хотели набить этому трескуну, а там Егорыч — местный участковый — верхом на «Урале» сидит и бланк протокола на планшете разглаживает:

— Где, — говорит, — ваш этот, с усиками, такой из себя весь фильдеперсовый? — мы сразу смекнули, что Тришка что-то натворил, но не сдавать же своего?

— Вчера к девчонке на свиданку пошел и еще не вернулся. А чё, случилось чё? — дуриками притворяемся, и самый шустрый уже кружку Егорычу выносит с остатками бабкиного первача, которые мы себе на похмелку ныкнули.

Егорыч крякнул и выдал свою версию событий. Выехал он вчера скуки ради к правлению, поставил свой «Урал» поперек улицы и ждет, кто нарвется. И видит, идет какой-то шкет в лиловых «бананах», за штакетник цепляется, ногами заплетается. На всяк случай достал свисток и свистнул ему. Тот, вроде, даже обрадовался, руками машет, словно обнять хочет, через «Урал», будто через забор, перелез, и, естественно, рылом в дорожную пыль плюхнулся.

Егорыч от такого обращения с его транспортным средством аж припух слегка, чуть свистком не подавился, слова вымолвить не может; а шкет в лиловых бананах за мотоцикл цепляется, встать пытается, Егорыча «папой» величает, говорит, что у них все серьезно и на ноябрьские свадьбу играть будут. 

Егорыч мужик уже взрослый — полтинник разменял; все дочери давно замужем, по городам разъехались, а тут вдруг зятёк посреди дороги валяется! И ведь не сообразишь, что с ним делать! Везти к нам в общагу за околицу на выселки — много чести для всякой пьяни. Бросить здесь под забором отсыпаться — парень городской, нездешний: вдруг что случится? Шефская помощь — вещь такая: до областного начальства дойдет, ежели что! Хлопот не оберешься!

Думал, думал Егорыч, и придумал. Взял Тришку за ухо и оттаранил в правление: директор совхоза — свояк, даст ключ от чулана с метлами. Будет городскому, где проспаться, а с утра, на свежую голову, как полагается, и протокол составим, и объясним, как через милицейский мотоцикл кувыркаться. 

А в правлении — только свояк и его секретутка Верька: пятый час пополудни, по деревенским меркам — время позднее. Егорыч Тришку в приемной на стулья свалил и пошел к Сам-Самычу ключ просить; Верька же, будь она неладна, из своего бабского любопытства пошла глянуть, что за куль с дерьмом в ее апартаментах сгрузили. А зря! И не похожа она вовсе была на Анютку, но случилась тут у Тришки некая аберрация зрения, и свалился он с канцелярских стульев, и на коленях мотанулся к Верьке, и с воплем:

— Прости, Нюсенька! — потерял равновесие, схватил ее за подол сарафана и стянул его, да так ловко, что ничего на Верьке, кроме трусиков в цветочек, не осталось. Правда, ничего другого на ней под сарафаном и не было: август, жара! Посиди-ка в такую погоду в деревенской конторе в полной дамской сбруе! Рехнёшься!

На грохот из кабинета выскочили Егорыч со свояком (их-то Тришка и принял за анюткиного отца с братом в сцене за сараем) и опешили: стоит посреди приемной голая Верька, а городской шкет перед ней на коленях ползает, за щиколотки обнимает и щекой о то, что сейчас «зоной бикини» называть начали, трется!

Верька их увидела и словно полжизни роль Анны Сергеевны из «Бриллиантовой руки» репетировала:

— Не виноватая я! Он сам меня раздел! — а городской шкет в облёванных бананах продолжает ее компрометировать перед лицом руководства и правоохранительных органов:

— Любимушка моя! Солнышко! Поженимся — до гроба жить будем! 

Зыркнула Верька через плечо на своего патрона, учуяла, что грозит ей отлуп и по интимной части, и по профессиональной — то бишь путевка прямиком в полевую бригаду; ножками засучила, ручками на Тришку замахала, выхватила из-за заветного шкафа швабру и принялась лупить его со всей дури. 

Тришка уж на улицу выскочил, а она все за ним бегает, шваброй машет, преданность душой и телом барину доказывает; убить готова! Загнала Тришку на пустырь за правлением, столкнула в овраг, куда помои из управленческого сортира сливают, опомнилась, что перед всей деревней в одной трусне фигуряет; вернулась в приемную и накатала Егорычу заяву о попытке изнасилования.

Вот Егорыч до нас по утру и доехал. Ну, а мы давай наперебой ему мозги пудрить: мол, Тришка никого «снасиловать» не мог, так как без памяти влюблен в Анюту, к палисаднику которой и шел вчерашним знойным послеполуденном часом; насвистели и о том, что эта любовь длится месяцами, и что Тришка готов скорее умереть, чем изменить Анюте. Егорыч аж расчувствовался, осознал, участником какой шекспировской драмы стал, прослезился, порвал верькину заяву — все равно никто не поверит, что ее кто-то мог успеть «снасиловать» до того, как она сама отдастся — и сказал, что лично пойдет сватать Тришку, что Анюткин папаня ему кум, Анюткин брат — крестник, и вся ее родня ему кем-нибудь, да приходится.

И вот уже по селу поползли слухи о том, что местная девчонка выходит за городского парня, что он увезет ее в город, и она поступит в институт, и вернется агрономом или библиотекарем, а то и вообще останется в городе жить. И все, вроде, к лучшему складывается, но тут Верьку завидки взяли: сообразила, прошманда, что чуть было не отправила на зону под шконкой спать свое счастье, ибо давно уже мечтала свалить из «этой несчастной деревни» в город, заделаться там парикмахершей или даже актрисой. А на чём ехать, если не на загривке такого дуралея как Тришка? 

И вот уже поползли встречные слухи о том, что Тришка и за директорской секретаршей ухлёстывал; и вот уже половина деревни видела, как они на пустыре за правлением игрались — нагишом друг за другом бегали, и как он перед ней прямо в директорской приемной на коленях стоял и в любви объяснялся.

Тришкина же любовь шла полагающимся чередом: вот уже и Анюта стала не только по огороду с лейкой ходить и глазками на Тришку постреливать, а и сама к загородке подходит и диалог заводит, прямо как Джульетта с Ромео:

— Ну, ты чё?

— Да я ничё! Мимо шел, а чё?

— А я думала, ты чё!

— Да нет, ничё! А ты чё? — и всё уже идет к тому, что в ближайшую субботу идти им в свой инаугурационный выход парочкой на дискотеку в клуб. Тут-то они Верьке и попались!

Отстояли, как и полагается по деревенскому церемониалу, пятнадцать минут у стеночки, и как только заиграли «Сюзанну», пошли в круг отплясывать. Верька тут как тут — с прической а ля Анджела Дэвис и в юбке с разрезом до самой ватерлинии. Всякие такие продольно-поступательные колебания туловом выделывает, задницей приседает, колени справа налево и обратно в такт музону перебрасывает и прямо к Тришке:

— Значит, так? А меня бросаешь? — Тришка по сторонам оглядывается, не поймет, к кому эта кобыла обращается. — Что, не узнаешь? А это узнаешь? — и юбку до самого пупа задирает и лобком под достопамятными трусиками в цветочек из стороны в сторону поводит! Весь танцпол замер! Только тришкины глаза, как маятники, вслед за вертикальной морщинкой на этих трусиках качаются! И хочет он что-то сказать, а не получается: эти цветочки — единственное, что он запомнил из всей своей недавней «одиссеи капитана Бляда». 

— Вера, прекрати! — попыталась встрянуть Анюта. — Ты же знаешь, он ко мне целый месяц на свиданки к калитке ходил!

— Вот именно, что к калитке! А я от него уже второй месяц на сносях хожу! — и выдергивает Верька на свет божий справку из районной поликлиники.

Анютка только вскрикнула и прочь: факт беременности в те времена в дамских разборках был необоримым аргументом. Тришка еще ничего понять не успел, а Верька уже руки ему на плечи кладет, в глаза умильно заглядывает, ляжку в разрез юбки выстреливает:

— Ну, что, потанцуем? — и потанцевали. Тришку понять не сложно. Парень есть парень! Анютка, та — как березка в чистом поле, Верька же — как пальма на берегу райского острова посреди тропического океана! И «гроздья» ее через вырез блузона переваливаются, и «крона» в стиле Анджелы Дэвис щеку тришкину в медляке гладит и запахом одуряет. И если «березка» с ним три раза у калитки постояла, то «пальма» в тот же вечер на сеновал повела. И познал там Тришка то, что «слаще апельсина», и уже оторваться от такой «вкуснятинки» не мог...

А потом и Сам-Самыч, прочуяв, как избавиться от забрюхатившей секретарши, пригласил Тришку на доверительную рюмку чая и популярно объяснил, что менжеваться в таких случаях не надо: работает, мол, Тришка на селе с самого начала просевной, своим давно стал, родным, можно сказать! Мог, пару месяцев назад, гуляючи по деревне, мимоходом исполнить репродуктивный долг, а потом забыть. 

— С мужиками такое бывает. Склероз сексопатологический! — и, эдак, по-отечески, многоопытно Тришку по плечу хлопает и говорит, что ради такого случая готов досрочно, до окончания уборочной, рассчитаться и выдать Тришке справку для заводского отдела кадров о том, что он честно отпахал положенный срок. — А то, не дай бог... — с ненавязчивым намёком на то, что узнает верькина родня о тришкиных менжеваниях, разберет штакетник на колья и придет к общаге сватоство справлять...

Так что Тришка вернулся домой и с деньгами, и с невестой, и почти что молодым отцом. Верька, как и положено, через семь месяцев родила то ли сына, то ли дочь. Не суть важно, так еще через три месяца подала на развод, отсудила у тришкиных родителей квартиру, отослала ребеночка на воспитание мамке в деревню и выскочила замуж за директора областного ЦУМа.

Тришка с тех пор каждый год просится на шефскую помощь в колхоз, причем в ту деревню, в которой его так шустро оженили. Но не пускают — его специальность оказалась очень нужной производству. А потому о том, что сталось с Анютой, мы так и не узнали.