14. «Он наверное хочет меня открыть, как простой чемодан» (начало)

— Сраная Дарья! Святой Сведендорг! Полная ювенальность! Натуральный воксель! Крепко у матери были мозги вывихнуты... У вас было темное прошлое! Натуральная Калевала! Банды Нью-Йорка отдыхают рядом с вами!

— А ты думала, мы тут просто пасли коров и крутили хвосты телятам?

— Натуральная психодрама! Полный Бебелей! Ну и куролесили вы! Натуральный Массачусетс!

— Том Сойер в Санкт-Петербурге жил, — высказался Пашка.

— Не бреши, — оборвала мать. — Даже я знаю, что Том Сойер в Америке жил. А Санкт-Петербург у нас.

— Там тоже Санкт-Петербург есть, — объяснил Пашка, успевший проконсультироваться с планшетом.

— Бред! Полная интерполяция! Сраные фантомные связи! Натуральный Вассерман! Святой каскод! Хватит сочинять нелепицы! Откуда там Санкт-Петербург, если там Петра I отродясь не было? Молчишь? Приз отправляется к телезрителям? То-то и оно: яйца курицу не мучат. Ты в своей «матрице» уже тронулся.

— Вить, смотрю, алкоголизм у тебя врожденный. — Перекинулась она на отца.

— Нет, благоприобретенный, ха-ха-ха.

— Святой тромбофлебит! Натуральный Нижний Кисляй! Гены, значит...

— А также Васи и Пети, ха-ха-ха.

— Святой саморез! Ты не хихикай. Я так и не поняла, ты добился, чтобы они забор покрасили или нет?

— Мы тут от нападок и укусов антисемитов и ксенофобов страдали, а ты про какой-то забор!

— Святой куттер! Ты толком скажи!

— Они и не покрасили, чем ты слушала? Для кого я распинался?

— Святой глюкогон! В чем тогда мораль?

— Да ну тебя! Ты не понимаешь метафор и аллегорий!

— Сам дурак! Сраный Барбертон! Филолог-недоучка! Святой реквизит! Оксидированный саморез! По простому скажи, что да как, профессор кислых щей!

— Я просто пытался иллюстрируя свои слова на доступном простом примере объяснить особенности местного заскорузлого менталитета.

— Скорее уж особенности развития, — фыркнула мать. — Полная цирюльня.

— Это в Японии с ее «Кама сутрой» грабли сжигают, тут их используют, часто — нестандартно, но эффективно.

— Полный трейдинг! Святые Спиридоны! Божественные горшки! Это как же? — подозрительно прищурилась мать. — Для извращений половых, что ли?

— Бывает, что и для извращений. По-всякому бывает, всякие случаи, как писал Чехов, случаются. Всякое бывает, кто-то и трезвый в луже тонет, которую воробей не замочив лапок переходит. Оно скажу, если привыкнуть, то даже будешь испытывать гордость за этот неприхотливый народ, задорно и неоднократно, будто сушеной рыбе, поданной или заначенной к пиву, ломавший хребты разным фашистским и либеральным зверям. А нас с Виталиком тогда называли «Команда в шляпах». Был давным-давно такой пиндосовский сериал.

— Про шляпников? — спросил Пашка.

— Безумных, — хмыкнула мать.

— Нет, про полицейских, — отец покачал головой. — Они шляпы носили.

— Чудак на чудике. Вить, а у вас правда лиловые змеи в коронах по лесу ползают?

— Лично я не встречал, но люди попусту болтать не будут. Тем более скворца лилового в золотой цепи и в деревне видели и на совхозной ферме.

— И она действительно похожа на Мартина Бормана? — спросил Пашка.

— Некоторое сходство с Борманом из «Семнадцати мгновений весны» определенно имелось, — признал отец.

— А у скворца девять колец как кольца власти у назгулов? — спросил я.

— Ну... возможно и так. Я раньше над такой трактовкой не задумывался, но она заслуживает права на жизнь. Я думаю, тут скорее семь смертных грехов.

— Колец же девять? — удивилась мать.

— В том то и подвох: есть еще два смертных греха, нам не названные, и от этого они самые опасные. Или символизируют десять заповедей, но без одной. Тоже загадка...

— Пси-генераторы, говоришь, Витя, Институт испытывал?

— Да, вполне может быть побочкой от институтских опытов, — кивнул отец. — Это что, жена его, Моргуненка мать, вообще с чайным грибом, что в банке рос, разговаривала. И все об этом знали.

— Полный Нострадамус! — перекрестилась мать. — Ну и семейка! Хлеще вашей! А гарус — это что такое?

— Ни что, а кто. Говорили, жил в деревне еще до нашего приезда некий мужик по прозвищу Гарус. Когда на деревню опускался туман, то Гарус зажигал старую керосиновую лампу и неприкаянно бродил в тумане, время от времени жалобно вскрикивая: «Лошадка!». И однажды летом он в тумане исчез. Вместе со своей лампой. Но якобы, потом, в тумане некоторые деревенские слышали крики «Лошадка!» и видели огонек керосинки. Сам я не видел, но рассказывали многие. Среди детворы стала популярной присказка «Кончился Гарус».

— Полный шутдаун. Святые шунгарики. Еще одна странная местная непонятка, — мать перекрестилась. — Никогда такого не было и вот... Странно, яичник этот в трусах ходил и у Копейкина на стене трусы висят...

— Я думаю, вот конкретно это есть случайное совпадение, не имеющее никакой корреляции.

— Ну, если только так... А что это за кроты — вампиры такие?

— Водится в здешней земле мелкая пакость: по виду как крупный крот, но со здоровенным жалом, как у гигантского комара. Правда, они и сами крупные — до трех метров в длину могут вымахать. При этом проворные и изобретательные. И глаза у них могут как на длинных стебельках вылезать из орбит и довольно высоко подниматься, торча как перископы из земли. Те, кто видел, говорят, что очень жуткое зрелище — глаза, торчащие на стебельках из земли и отражающие полную луну. Рассказывали, что некоторых жертв кроты — вампиры так и гипнотизировали ритмичным покачиванием глаз, вгоняя в транс и делая совершенно беззащитными против своих зловещих поползновений.

— Полный Чунцын!

— Если в полнолуние поймают тебя на огороде, то могут кровушки попить. Прямо в лицо жертве прыгают и в горло вцепляются, пока она ошеломлена. Но тут почти все колья осиновые по периметру огородов в землю вбивают, так что от кротов — вампиров жертв мало. Через такую преграду они пробиться не могут и только выглядывают из земли по ночам и гнусно судорожно ухмыляются. У Сидоркиной просто колья не были в землю вбиты. Но она полудачница была, ее особо и не жалели. Дачников еще в те времена тут не любили. Да и когда их деревенские любили? Никогда, ибо они есть чужеродные деревенскому укладу элементы. Это еще, что кротам — вампирам подвернулась, а то так бы соседи могли и вовсе со временем поджечь.

— Полный Брайтон! Святая лимская фасоль! Вить, а чему они ухмыляются? — встревожилась мать.

— Я откуда знаю? — отец пожал плечами. — Видно, что-то знают про огородников обидное и стыдное, вот и ухмыляются. А может быть просто — из общей подлости своей вампирской натуры.

— Вить, может они некрофилы? Потому и ухмыляются?

— Не исключено, — подумав, кивнул отец.

— Или знают, что огородники с чучелами огородными совокупляются?

— Тоже, как вариант. А может быть, они знают о грядущем зомби — апокалипсисе? Все может быть.

— Натуральный фуникулер!

— У многих местных на их счет есть различные предрассудки. Но фактов для подобных умозаключений у нас пока не хватает. Поговаривают, что они ищут на здешних огородах ту самую лунную морковь, но стопроцентно поручиться за справедливость этой версии я не могу. Нет достаточных доказательств. Впрочем, нет и доказательств, позволяющих ее опровергнуть. В целом они не шибко опасные — дети их ловили и жарили, на манер сусликов. А шкурки в потребкооперацию сдавали.

— Вы с Виталиком и черта бы сожрали! — Восхитилась мать. — Натуральные проглоты, прости Господи.

— Поесть мы любили, — вздохнул отец.

— А чем тогда кроты-вампиры питаются, если к людям не могут пробраться? — заинтересовался я.

— А что попадется под жало: землеройками, мышами, голыми землекопами, неосторожными кошками и собаками. Да и обычными кротами не брезгуют.

— А если крот-вампир укусит обычного крота — укушенный станет вампиром? — спросил Пашка.

— Нет, это сказки. Просто подохнет от большой кровопотери, несовместимой с жизнью, и все дела. Кротом-вампиром можно только родиться, стать им невозможно. Это не люди, это кроты, сын мой.

— Понятно. — Пашка что-то пометил в планшете.

— А что бывает с людьми при укусе вампира, ты знаешь.

— Помню, — вздрогнул брат.

Еще бы ему не помнить. Я сам временами в холодном поту просыпаюсь после той поездки.

— Вить, а отец Моргуненка в шляпе лазил — там перо не лиловым было?

— Нет, воронье — я же говорил, обычное, черное. Просто большое.

— Просто если у вас змеи и скворцы лиловые, то почему бы и воронам лиловыми не быть?

— Логично, но вороны у нас как раз самые обычные, и даже не пластилиновые.

— Вить, твоя бабушка правда людей расстреливала?

— «Врагов народа», исключительно «врагов народа». Во всяком случае, она сама так рассказывала. Но по сравнению с тем, как она играла на скрипке... Расстрел был более милосердной альтернативой. Между прочим, на скрипке она играла в подражание Шерлоку Холмсу.

— Святая морковь!

— Была поклонницей Артура Конан Дойла и однажды даже заподозрила соседа по коммуналке, профессора энтомологии из Одессы, в том, что он профессор Мориарти.

— И чем кончилось?

— Чем, чем... Известно чем... Расстреляли энтомолога, а ей его комната досталась... В войну потом была снайпером, отстреливала немецко-фашистских захватчиков.

— Это у вас семейное — своего не упустить, — съязвила мать. — Везде хоть крошку да урвете!

— Мы просто по жизни хозяйственные и рачительные.

— Вить, а Пепа этот двучленный он что, и зимой в одних трусах ходил и босиком?

— А он в ноябре впадал в спячку и просыпался только пятого марта. Хоть оно, конечно, пришел марток — одевай семь порток, но там уже не очень холодно, да и выходил из дома только на снег помочиться — нарисовать Сталина. А в апреле уже вообще тепло, тут ему с яйцами в гнездах самое раздолье и наступало.

— Он что, сталинистом был?

— Уверял, что является внебрачным сыном товарища Сталина. Он еще из красного уголка в школе украл гипсовый бюст Сталина, раскрасил его: левую часть красной краской, правую — под золото, и поставил его на кладбище деревенском. Цветы носил, возлагал. Потом от воздействия погоды бюст постепенно разрушился. А летом он спал стоя в старом неработающем холодильнике.

— Полный Линкольншир! Ясно, очередной псих. Кто бы сомневался, что ты с самого детства с сумасшедшими якшался.

— Сумасшедшим жить легко, Валентина, как в песне поется.

— У тебя одни песни на уме да пьянки. А о будущем семейного бюджета одна я и думаю. Как он так долго спал? Лапу сосал?

— Не знаю, что он сосал, но лежал на печи как мертвый до самого марта, ни разу не вставая. Зато уж в марте и весь огород и улица вокруг их дома были желтыми профилями Сталина изрисованы. А уж как каловую пробку, как у медведя после зимней спячки, из прямой кишки у Васи пятого марта вышибало, так пол деревни слышало. Вроде салюта был звук, только одиночного. Пару раз пробка даже деревянную стенку их сортира пробила. Так и зияли потом дыры.

— Полное Чилинтано! Натуральная фантасмагория!

— Как же он в школе учился? — спросил я. — Если спал по полгода и ходил в одних трусах?

— А он в школе и не учился, а только числился и посещал ее несколько раз в год. Окончательно не выперли из школы его лишь потому, что он постоянно выигрывал соревнования по спортивному ориентированию и прыжкам в длину. Пару раз в райцентре его пытались инспектора ПДН поймать и в школу-интернат сдать, но его разве поймаешь?

— Вить, а в райцентр его чего черти носили?

— Кто его знает? — отец пожал плечами. — Яйца на рынке воровал, да и так по курятникам промышлял. Парень то пронырливый, хоть и с заторможенным развитием, альтернативно одаренный. В деревне из курятников воровать боялся — знал, что убьют. А в Дробовке народ попроще, побогаче: изобьют только до крови, и то, если поймают.

— Сообразительный, — оценила яйцекрада мать.

— Правда, когда мы еще недолго тут жили, думал, что мы приезжие мямли и размазни, и пытался воровать у нас яйца. Но Виталик его так проучил, что больше не совался.

Однажды Виталик «со товарищи» организовал тайную организацию АУН. АУН — аббревиатура: Ассоциация УнитазоНенавистников. Не знаю уж, чем этой малолетней гоп-компании унитазы не угодили. Вероятно, они так с заразой «гнилого Запада» на свой бесхитростный манер боролись. И вот юные бармалеи, создав банду из двух членов, первым делом ограбили детский садик, проникнув внутрь через незакрытое окно и похитив детские горшки, будильник и политическую карту мира. Затем решили похитить неисправный унитаз, валявшийся у соседа — Кольки Лобана, возле бани. У самих силы не хватило его унести, и они обратились с этой необычной просьбой ко мне.

— Вить, там помочь надо, — смущаясь и косясь в сторону Моргуненка, стоящего возле нашей калитки с независимым видом, выдал Виталик.

— Что случилось?

— Мы унитаз не можем поднять.

— Какой унитаз? — удивился я.

Унитазы в деревне были настолько редкими, что до той поры я видел их лишь по телевизору. Центральной канализации не было, даже водопровод не во всех домах был.

— У Лобана возле бани лежит.

— А вы тут при чем?

— Нам надо его унести?

— Зачем?

— Надо, — с загадочным видом Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи» заявил братец.

Мне стало любопытно, зачем им понадобился унитаз.

— Ладно, пошли покажете.

Мы втроем подошли к бане.

— Вот он, — обвиняюще ткнул пальцем Моргуненок в гладкий белый бок, радующийся весеннему солнышку.

Пришлось помочь подрастающему поколению в противозаконном переходе права собственности.

— Куда нести? — спросил я.

— Ты сначала попробуй поднять, — резонно заметил Виталик.

Я легко поднял фаянсовое чудо.

— Пошли с нами, — детишки, воровато озираясь, привели меня к многолетней куче навоза в лесопосадке, со стороны нашего сарая, примыкавшей к старому дровянику. Дровяник был переоборудован в амбар и до строительства нового амбара в нем размещался громадный сварной ящик с тяжелой крышкой и проушинами для замка, где хранилось зерно, украденное папашей с совхозного тока.

— Тут ставь, — распорядился Виталик, с таким важным видом как будто закладывал первый камень в основание Рима, ткнув ногой в навоз.

— А вам зачем? — утвердив элемент сантехники на навозе, поинтересовался я.

— Это тайна! — переглянувшись с сообщником, выдал брат. — Мы будем василиска из сноска выращивать. Но это тайна!

— Ну, ежели тайна, то я пошел.

Не знаю, какие ритуалы они там проводили с унитазом, обставив его горшками, доставшимися юным обормотам после кражи из детского сада, в которых они посадили папоротник, герань и полынь, но в унитазе, в сплетенном из зверобоя, пижмы, омелы, полыни и бессмертника гнезде, стали нестись наши куры. По три — четыре яйца в иной день там находили. Гнездо это необычное приметил Вася Пепа, нам тогда еще почти не знакомый. Стал он потихоньку разнообразить свой дико-яичный рацион похищенными куриными яйцами. Первой снижение поступления яиц заметила рачительная мать и озвучила мысль о краже за завтраком. Я подумал, что либо хорек либо горностай воруют и устроил засаду. Горностай, как раз жил у нас под старым сеновалом, но потом ненароком утонул в бочке, стоящей на огороде. Очень жалко было этого милого юркого зверька, чьи шкурки так ценили деградировавшие монархи Европы. В итоге, мною был пойман Пепа, а вовсе не зверьки, на которых я неоправданно грешил. Возник вопрос, что с ним делать.

— Давай изобьем его, — предложил Виталик, не смотря на внешнюю хлипкость натуры бывший весьма кровожадным глубоко внутри.

— Не знаю даже. Он какой-то не совсем полноценный. «Ментальный недовесок», как батя говорит. Бить жалко.

— Так он будет и дальше воровать! Будешь?

— Буду, — легко согласился Пепа. — А что тут такого? Кто первый успел яйцо взять, тот и ест. На нем не написано, что оно ваше.

— Это наши куры несутся!

— Ваши куры должны в курятник нестись. А если они несутся в лесу, то каждый имеет право взять яйцо. Я же к вам не в курятник залез?

— Логично, — был вынужден признать я. — В курятник ты пока не залез. Но куры несутся на нашем навозе!

— А я ваш навоз и не трогаю! Сами его ешьте.

— Да что с ним разговаривать то! — вспылил Виталик и отвесил Пепе пинок. — Он же ворюга!

— Что пинаешься? Смелый, да? — Пепа ловко пнул Виталика в живот. — Давай один на один!

— Потише, лишенец! — я оттянул разошедшегося пленника от согнувшегося от боли брата. — Ишь развоевался, Аника-воин.

— Да давай его придушим! — предложил пришедший в себя Виталик. — Падла антисемитная!

— Без крайностей! Не хватало еще душить кого-то из-за яиц. Тоже мне туг выискался!

— Так что, просто отпустим этого наглеца?

— Зачем? Мы его накажем.

Я отволок упирающегося воришку в амбар и закинул в железный ящик из-под зерна. Тот как раз почти пустой был. Вынув удерживающую в поднятом состоянии крышку алюминиевую лыжную палку, я закрыл ящик и накинул засов.

— Не выберется. Посидит в темноте и пыли пару часиков, и больше не будет воровать.

Но Виталику этого показалось мало.

— Это из-за него, падлы, у нас василиск не получился! Сносок хороший был, а он его спер и сожрал! Я его буду пытать как этот... Как их? Иезу...

— Иезуит?

— Нет...

— Иезид?

— Нет...

— Инквизитор?

— Да! Да! Я — инквизитор!

Он принес пустое ведро, перевернул, забрался с его помощью на ящик и начал петь и плясать по крышке, долбя по ней ведром.

— Слышь, ты там его оглушишь.

— Ничего. Зато запомнит как пинаться, скотина! Трусы бы у него забрать!

— Трусы приметные. И как он пойдет по деревне голым? Это сразу привлечет к нам внимание. Да и вдруг он заразный?

— Это да. Ты прав. Не будем брать.

— Можно кастрировать.

— Это же уголовное!

— Жаль... Можно было бы секатором или ножницами по металлу...

— Не мечтай! — оборвал я. — Я из-за тебя в колонию не собираюсь!

— Можно ему пальцы крышкой ящика раздавить, — кровожадно предложил брат.

— Ты что?! Это тоже уголовка!

— Кто ему поверит? Подумают, что сам с дерева упал и на нас наговаривает.

— Мать поверит...

Это решило дело: матери Виталик боялся до смерти. Два часа малолетний негодяй отплясывал на крышке, подтверждая мои предположения что внутри он тот еще коварный вероломный психопат, готовый от мелких краж и присвоения чужого имущества перейти к более серьезным и тяжким преступлениям. И что он окончательно встал на скользкую дорожку пороков. Дальнейшая волна поджогов подтвердила мои мысли. Потом он и вовсе ЛИМОН основал и шантажом половину деревенских детей в узде держал, но это другая история и для нее пока что не пришло время.

Когда я вынул пленника из ящика, то он смотрел на меня полубезумными глазами. Трусы его за это время, испачканные комбикормом, стали из черных белыми, будто поседели.

— Еще раз попадешься возле наших курей — посажу в ящик на день! — напутствовал я.

— А если расскажешь кому-нибудь, яичный подвесок, — добавил Виталик, — то наш батя тебя в дурку сдаст! А там яиц нет!