Альтерлиту Альтерлитово

Литературные переулки извилисты, если они в самом деле литературные. Свернув с широкого и солнечного проспекта обыденности, резко ощущаешь пронизывающий, неуютный пассат, дующий прямо в харю, норовящий крепким хуком сбить шляпу и спесь заодно. В не по годам юном апреле голова без шляпы выглядит столь же удручающе, как оная же без мозга.

Огромная неоновая вывеска «РЕШ» отпугивает приторно слащавыми картинками, контрастирующими с мертвенно-бледными, восковыми лицами манекенов за стеклами.

Следом бесконечными этажами подпирает небо «Самиздат». Напротив, с круглыми окнами посреди облупившейся штукатурки, угрюмо взирает «Союзписрос». Кто-то хватает меня за руку, когда прохожу мимо.

— Отдай мой планшет, сука! — орет существо. В одной руке у него мой рукав, а в другой — золотое перо Вологды, и этим пером он явно целится мне в горло. — Мразь! Он мой по праву! Я тебе докажу!

Существо на одно короткое мгновение отвлекается, чтоб развернуть припасенный пасквиль, и я вырываюсь из цепких крючковатых писательских пальцев.

«Альтерлит» — гласит безобидная вывеска над ближайшим входом, и я ныряю в наглухо закрытую дверь.

Здесь просторно, и будто бы сквозит, но вечностью позже осознаю, что это лишь шум моря между моих ушей.

Из-за приоткрытой двери доносится жемчужный смех, и в узком проеме появляется тонкое запястье с не менее тонкой кистью, изящным указательным пальцем манит зайти на мгновение, чтоб остаться навсегда. Мысль кажется дельной, но запекшиеся подтеки крови на дверной ручке отчего-то заставляют усомниться.

— Какого хуя, граф? — раздается из глубин помещения приятный баритон с хрипотцой.

— Не пизди, братишка, — следует бородатый ответ.

Мне и самому интересно, какого хуя, но не всем вопросам суждено обзавестись ответами.

Дальше по коридору поистине огромная комната, вместилище сюжетов и переживаний, настолько огромная, что дальней стены и вовсе не видно. Приглядевшись, с удивлением обнаруживаю, что ее просто нет. Когда-то была, но видимо рухнула, и пространство уходит в темноту городских окраин. Одинокий пес тоскливым взглядом провожает безвозвратно проходящие мимо годы. Хозяин помещения с грустным, но одновременно торжественным лицом крутит педали старинного моноколеса и жонглирует словами. Удивляюсь, до чего ловко у него это выходит, отмечаю, что у самого вряд ли так получится.

— Вы разве не знали? — кто-то хлопает меня по плечу и негромко говорит на ухо, — Федя Брынза наконец-то умер...

Не люблю, когда в мое ухо нашептывают без спроса, потому стремительно оборачиваюсь, но только затем, чтоб увидеть нечто с огромной замочной скважиной вместо лица. Туда хочется заглянуть, но не так, чтобы очень.

Мимо стремительно проносится чья-то тень, упругая, но одновременно расслабленная. Пока делаю несколько шагов, тень успевает промчаться туда-обратно еще пять раз.

По коридору медленно катится калачакра, чуть не погребая меня под собой. Уворачиваюсь и шагаю следом, в большой зал, с мягкими плюшевыми диванами, резной деревянной мебелью и лотосами. Здесь уютно и шумно от пестрой компании. Все такие милые, что даже бесит, но общий доброжелательный настрой вынуждает следовать заведенным правилам.

Все жрут масалу и улыбаются друг другу, а мне хочется водки и набить чье-нибудь ебало.

Хозяйка этой комнаты в сдержанном неброском сари ста пятидесяти оттенков вдруг предлагает:

— А давайте замутим какой-нибудь движ?

Собрание ненадолго замолкает, на короткий миг, но этого оказывается достаточно, чтоб с одного из диванов приподнялся очень противоречивый мэтр с шахматной доской в руках, в белом кимоно, на груди которого написано «тся», а на спине «ться».

— Предлагаю свингер-пати, — уверенно заявляет он. — Ибо какой литературный вечер без хорошего анала? Вы все выстраиваетесь в ряд, а моя подруга вас одобряет. Одобренные мне сосут. Как вам такой план?

План восхитителен, но понравиться подруге мэтра перестает входить в мои планы, и я удаляюсь.

Человек-замочная скважина все еще здесь, но теперь он нетверёз и держит в руках гитару.

— Не смотрите, что я в говнину, в интеллигентных кругах это называется подшофе, а я просто ищу свою королеву, — виновато заявляет он.

Его голос тонет в звенящей тишине, блестящий купол идеально неправильной головы сотрясают вибрации пения. На звуки симфонической какофонии откуда-то сбоку выплывает крепкий старик лет двадцати, в шерстяном морщинистом пальто, писатель с большой буквы П и маленьких букв окс.

— Вес взят! — раздается разухабистое из ближайшей комнаты. Она еще совсем свежая, с ремонтом, пыль альтернативной литературы еще не осела на плинтусах.

Думаю зайти, но из двери напротив выходит абсолютно голый поэт с генеральскими звездами, вытатуированными на плечах.

— Муха — шлюха! — подмигивает мне он.

— Как полковник полковнику вам говорю: шлюхи — все, разница только в цене! — раздается за моей спиной из складок морщинистого пальто.

Мимо пробегает рыдающая поэтесса, из новеньких, совсем еще бальзаковская, может быть самую малость пост.

— Я пришла исповедоваться, а он просто зачерпнул говна в ладони и плеснул в меня через окно, — хнычет она.

— Зато коротко! — хохочет из конфессионала Отец.

Человек-замочная скважина наклоняется ко мне, и я, заглянув туда, отчетливо понимаю, что это анус мироздания.

В конце коридора узкое окно, из которого торчат ноги и жопа. На одной ягодице написано «Пашка», на другой неразборчиво. Обладатель ягодиц, очевидно, раз за разом тщетно пытается покинуть здание.

— Земляк! — радостно хлопает по нечитаемой ягодице еще молодой, но уже не издающийся литератор.

— Хуяк! — рифмует с портрета на стене заслуженный бро. Портрет в полный рост и выполнен исключительно в черных тонах.

— Ога, хуяк! — соглашается с ним бро с соседнего портрета. Летсо у него такое, знаете ли, выразительное и очень злое. А сам он добрый. Добрый блядь, я сказал!

Лестница на второй этаж призывно зазывает табличкой «Администрация. Не беспокоить».

— Еба-а-а-ать, — воет проносящаяся мимо тень.

— Вам предупреждение! — доносится строгий голос сверху.

В боковой нише как по команде разом шуршит листва. Поворачиваю голову — там седобородый гуру с большим бутылем живительной влаги глаголет глаголы и изредка существительные. После каждого нового глагола паства послушно листает словари. От синхронного шороха-шелеста по спине мурашки. Как будто полчище прожорливых лангольеров, только поглощают они не вчера, а завтра. Если нет будущего, то нечего и бздеть.

Коридор не пройден мной и до половины, а тяжесть настоящего искусства уже прибивает к полу. Кажется, мне уже вполне достаточно, ощущаю себя большим маститым альтернативно одаренным литератором, осталось только найти место, угол, где я мог бы творить. Оглядываюсь, верчу башкой все быстрее, картинки пляшут перед глазами, вестибулярный аппарат пашет на износ, ноги сами несут меня в единственное свободное пока место.

Здесь комфортно и тепло.

Среди множества чувств, которыми выткано мироздание за мутным окном дома терпимости, солнечно-задорных с жемчужным смехом, роковых с кровавыми локтями и взглядом исподлобья или давнишних, почти эфемерных, ускользающих в ворохе листьев календаря на задворках памяти, иногда хочется остаться наедине с собой, посидеть и подумать. Долго, обстоятельно, монументально. И решительно крикнуть «Занято!», когда кто-то совершенно не к месту дернет ручку твоей кабинки.