13. «Но крашу, крашу я заборы, чтоб тунеядцем не прослыть» (окончание)
— Звони, а я еще краски принесу.
Я пошел за новой банкой. Краска в остальных банках оказалась синей. Я застыл, предчувствуя крупный скандал. Разукрашивания забора в разный цвет родители бы нам точно не простили. Из дома вышел Виталик.
— Позвонил, скоро придут. А ты чего не красишь?
— Краска синяя...
— И что?
— А то, что покрасил я зеленой...
— И что?.. А точно зеленой?! — его глаза бешено заметались за стеклами очков. — Может там синяя?
— Зе-ле-на-я! — отчеканил я.
— Что же теперь делать?! — брат схватился за голову.
— Не знаю... Если только заново покрасить, по зеленому?
— Пошли скорее!
Мы схватили банки и кинулись к забору. Я лихорадочно начал перекрашивать доски. Подошел одетый в футболку с небрежно вышитым толстой сиреневой ниткой на груди енотом загорелый налысо обритый Андрей Башкир, лицом похожий на раздобревшего на вольных оливковых опилках Пиноккио, и, поздоровавшись, стал смотреть на нас. Андрей, прохвост и подхалим, тоже был мальчик со странностями: ходил круглый год в лаптях и с висящем на перекинутой через левое плечо вожже плетеный из липового лыка туесок. В туеске прятал узелок с солью — от сглаза и опасную бритву — от маньяков и пингвинов, которых он боялся просто панически. А еще — деревянную киянку из осины — от кротов — вампиров. И рогатку — впрочем, рогатки тогда почти все деревенские дети таскали, гробя кучу голубей и мелкой живности. Еще он был известен тем, что дома оклеивал стены комнат пачками от импортных сигарет. И родители этой странности не препятствовали. Башкир постоянно оглядывался — опасался нападения какого-то непонятного непарного шелкопряда. На этом нервный тик заработал.
— Витек, что ты делаешь? — не выдержал он.
— Забор крашу.
— Он же покрашен.
— Цвет не тот.
По дороге шел Вася Пепа, сын Людки Штепы — Саломонзовой. Пепа был старше меня, ростом повыше, фигурой похож на долговязого отощавшего медведя, но по уму отставал даже от Виталика и его друзей, обладая интеллектом микроба и разумом многострадальной от происков ученых мушки Drosophila. Да что там говорить, за его интеллектуальный уровень его презирали сами микробы. «Ментальный недовесок», «яичный деструктор», «яйцеедящая биомолекула», «Гоголь — моголь Мценского уезда», и «яичный рецидивист» называл его наш папаша. Ходил он почти голым: лишь для прикрытия чресел носил подпоясанные вервием украшенные большими накладными карманами длинные черные сатиновые трусы до колена, сшитые матерью, и босиком. Карманы были набиты всякой всячиной, дрянью и вздором, не представляющим ни для кого кроме самого Васи ни малейшей ценности. Кожа Васи вся заросла коростой, цветом, формой и размерами напоминающей крупные чешуйки зрелой еловой шишки. Левое плечо Пепы украшала зеленая татуировка — профиль Сталина — по его словам, он татуированным и родился. Единственной отрадой в жизни Пепы были птичьи яйца. Он не мог пройти мимо гнезда. Ловко как обезьяна залезал на любое дерево и прямо там выпивал яйцо, посыпая солью и заедая черствым хлебом. Уж сколько его гоняли, а все равно. Выйдет, оглянется, что нет никого и юрк на дерево! Только пустая скорлупа вниз сыпется. Особо ценил яйца грачей и синичек. Трепались даже, что у него два пениса, но проверить из детей никто не рвался. Насчет взрослых — не знаю, но дыма без огня не бывает. Во всяком случае, в марте он всегда умудрялся мочой двойной профиль Сталина на снегу нарисовать. Две параллельные линии...
Злые языки болтали, что Пепа на самом деле был полу-обезьяной, скрещенной с японским солдатом, пойманным на сопках Манчжурии и сбежавшей из Института; результатом тамошних экспериментов по превращению обезьяны в человека с целью эмпирически подтвердить теорию эволюции. Особенно на эту версию намекал дядя Коля. И когда позже Пепа исчез, говорили, что его просто забрали обратно в Институт.
Увидев нас, Вася важно подошел.
— Здорово, мужики.
— Здравствуй, Вася.
— Чо делаешь, Виктор?
— Забор крашу...
— Зачем? — удивился Вася.
— Чтобы мертвые не ходили, — выдал Виталик.
Пепа задумчиво посмотрел на него.
— Забор он как бы спинной хребет, через который мертвые не могут перелезть, — начал фантазировать Виталик.
— При чем тут спинной хребет? — презрительно скривился Пепа.
— Виталик имел в виду горный хребет. — Попытался выпутаться я. — В горах мертвых нет, про то все знают.
— А ты был в горах?
— Я не был, но читал про них.
— От книжек одна глупость и глаза портятся. — Отмахнулся Вася.
Вряд ли он в своей жизни что-то кроме букваря или азбуки читал. Или сборника анекдотов, в лучшем случае.
— В городе всегда заборы красят, — продолжал Виталий.
— В каком городе? Я был в городе, там заборов не было.
— В этом... в Москве! Ты в Москве был?
— В Москве не был, — признался Вася. — А ты, можно подумать, был.
— У них батя в Москву учиться ездит. Он и рассказал, — подал голос Башкир.
— Хорошо, — кивнул Вася. — Но то в Москве. В Москве, говорят, кур доят, а коровы яйца несут. А зачем ты по покрашенному красишь? — он небрежно вытащил из пришитого к трусам кармана самокрутку и спички.
— Интересно мне, вот и крашу.
— Странные вы какие-то, — Пепа закурил. — Одно слово — приезжие.
Подбежал Моргуненок.
— Слышали, — начал он, — кто-то строителей в вагончике закрыл ночью.
— Зачем? — удивился Вася.
— Обокрали их! Кирпичи украли, гвозди и краску!
Все посмотрели на банки.
— Краску?.. — Пепа задумчиво выдохнул дым. — Ну и плунжеры...
— И краску и доски и рубероид! — частил Шурик, радуясь вниманию. — Скоро милиция приедет!
— Милиция? — Виталик медленно сполз по забору и сел на землю.
— Чего это он? — удивился Вася, показывая на Виталия. — Ну он и штепсель...
— Краски надышался, — буркнул я.
— Это у него от кепки, — не согласился Моргуненок. — Мамка говорит, что у нормального человека уже давно бы тепловой удар от такой кепки был. Вот — удар. Виталька — нормальный.
— Не нормальный он, забор красит. Ну и кронштейн!
— Это от мертвых и от кротов — вампиров.
— От кротов — вампиров надо колья осиновые в землю вбивать и почаще, — важно заявил Пепа, — а простой забор, хочь даже и окрашенный, от них не защитит.
— Зато от енотов — трупоедов самое то, — не сдавался Шурик, надеясь заслужить наше одобрение. — В городах, где заборы крашеные, зато еноты и не водятся.
— А ты чо, ботаник чо ли? — насмешливо прищурился на него Пепа. — Ты чо, в енотах — трупоедах понимаешь чо ли? Ну ты и шпингалет!
— Можно подумать, ты понимаешь?
— А и понимаю. Я, чай, не ты. Еноты в городе не водятся от выхлопов машинных и от плохого воздуха, а не от заборов, — заявил Пепа. — Еноты — трупоеды кроме выхлопов машинных ничего не боятся. А от белок — летяг и вовсе ваш забор не поможет, — задрал руку, указывая на кроны деревьев, — по посадке из леса сюда доберутся и с любого дерева к вам на крышу перелетят. А там ужо закинут говна в дымоход и все, угорите ночью.
— Печку только зимой топят, — возразил Шурик, — а зимой белки в дуплах спят, лапы сосут.
— Тогда летом окурок горящий под застреху засунут, — зевнул Вася, — и загорится ваш дом. Никакой забор не спасет, — злорадно заявил он, глядя на Виталика. — Сами потом будете на погорелое собирать и комбикорм жрать.
— При чем тут комбикорм? — не понял Моргуненок.
— При том, — Пепа плюнул ему под ноги, — при том! Они знают, при чем! Будете, шляпы, петь: увезу тебя я в тундру, — начал мерзко кривляться он. — А вас отовсюду кочергой да метлой поганой гнать будут. И ссаными тряпками! А инопланетяне вообще ваш забор не заметят, пролетят к вам поверху и все дела: насрут на крышу и ее разъест, ха-ха-ха. У них дерьмо едкое, любой шифер прожрет. Будете потом с дырявой крышей, директырыши, ха-ха-ха.
Моргуненок заскрипел зубами от злости, но напасть в одиночку на оскорбляющего друзей переростка Пепу не решился. Все-таки Вася был старше и поздоровее, хотя и не шибко умнее. А в том возрасте внешние габариты и масса противника все еще играли существенную роль.
— Насрут вам на крышу, изики, ха-ха-ха. Семитчики!
Все-таки Пепа был ксенофобом и стихийным бытовым антисемитом, возможно, даже сам того не понимая. А может и понимая, от такого переростка всего можно было ожидать.
— Много ты знаешь, — презрительно сказал пришедший в себя Виталик, не терпевший Пепу после кражи у нас яиц. — Яйценос проклятый! Забор любой дурак сделает, даже ты, а чтобы покрасить его — мозги нужны!
— И краска, — поддакнул мелкий подголосок Виталика Моргуненок, спеша поддержать приятеля.
Он тоже сильно недолюбливал Пепу, Виталик его настроил против Васи, опорочив какими-то своими дикими выдумками.
— Это тебе не яйца тырить! — продолжал Виталик. — Ушлепок яичный!
— В кепку тебе говна! — злобно прошипел Пепа. — Самое оно то будет! Сука комбикормная! — не полез за словом в накладной карман расхрабрившийся Вася. — Так вам поделом будет, приезжие! Очки он напялил, рубильник! — распинался он. — Ботаник! Газету купи, чукча!
Как и большинство коренных аборигенов отпрыск Людки Штепы ненавидел «понаехавших», размывавших здешние традиционные ценности" и привносящих в сложившийся уклад новизну. Такой действительно способен приезжему вилы в бок загнать. Скандал с ментальным яйцеедом был нам вовсе не на руку и мог испортить весь план — мог привлечь нежелательных зевак — свидетелей или взрослых и вообще, простаков облапошивать лучше в тишине; «Без шума и пыли», как говорил герой Папанова в «Бриллиантовой руке». Тем более, Виталий уже нащупывал в ведре кисть, с ненавистью глядя на Пепу. Еще ткнет кистью в глаз — так и до милиции недолго. А кто будет отвечать? Ясное дело — старший брат — я. А Пепа опустил руку на карман. А ну как у него там ножик? И до поножовщины дойдет? Опять же — милиция. И кто в таком случае будет виноват, что Виталика порезали? Опять же, старший брат — я. в любом случае, если дойдет до милиции, мать меня со свету сживет. И оставит мои останки на съедение голубям. Надо было пресечь инцидент на корню, пока не стало мучительно поздно.
— Вы как Штепсель и Тарапулька, придурки пархатые! Вы как собаки будете за своими хвостами гоняться, такие же тупари!
— Сам тупарь! — Виталик плюнул в Пепу. — Падла купоросная! Убогий яичник!
— Говна тебе пирога! Самим комбикорма пожрать будет за счастье! — Исказив свое мурло, дурниной орал достойный лишь жалости оголтелый яйцеед.
— Чего тебе дался этот комбикорм? — удивился Моргуненок.
— Того! Того! Суки приезжие! Нищуки! Вы рябцов с ананасами жрете, про то все знают! — Он, видимо, в гневе перепутал рябчиков с рябцами или просто не знал, как они правильно называются. — И ты при них шестеришь! — Вася яростно метнул в верного Виталикового Моргуненка злой взгляд. — Предатель!
— Кого я предал? — растерялся Шурик.
— Деревню ты предал, перебежчик! К приезжим переметнулся!
— Ничего я не переметнулся!
— Они и вовсе городские, а ты с ними водишься!
— Хорош, — я предостерегающе поднял руку, — хватит тут у нас скандалить.
— Я же говорю, психи вы. — Пепа достал пустую руку из кармана.
При этом на землю выпала скорлупа яйца, по размеру вроде как у скворца, но лилового цвета.
— Канай отсюда! — злобно закричал Моргуненок.
— Вот — вот, подхватил Виталик, — пускай канает отсюда!
— Чтоб вы сдохли, пархатые! Говнюки приезжие! — Вася выбросил в посадку окурок и, понимая, что сила на нашей стороне, а за него никто из присутствующих вписываться не станет, ушел.
Неожиданно разумное поведение для считающегося придурком. Неожиданное проявление здравого смысла... Может, он вовсе не такой придурок, каким прикидывается... Надо бы присмотреться к яйцелюбу повнимательнее. Не хватало еще проморгать матерого коварного вражину под самым носом — очень неприятный будет момент. Опять же, от человека с двумя пенисами можно ожидать любой подляны.
— Падла комбикормная, — зло пробурчал ему вслед Виталик. — Трусы постирай. Из-за тебя ничего не получилось, яйцевор!
Мне стало ясно, что злоба на Пепу в Виталике клокочет по прежнему и Пепа для него, как красная тряпка для быка, но я тогда не обратил на это внимание.
— Надо было тебя укупоросить, падла! Нужно было дать тебе в ящике задохнуться! — Зло бормотал Виталий. — Чтоб тебя куры лапами загребли и голуби обосрали! Что б ты яйцом воробьиным подавился! Пожалели козла на свою голову. Пожалели его, а он нам на голову и насрал!
Пепа этого явно не услышал, но споткнулся и оглянулся на нас. Виталик скорчил ему страшную рожу, такую, которой и наша мать бы могла гордиться. Пепа вздрогнул и ускорил шаг, спеша отойти на безопасное состояние. Пепа свалил, но зарубку я себе для памяти сделал — надо присматривать за обиженным яйцекрадом кабы чего не вышло. Такой даже и поджечь может, а потом на белок — летяг все свалить — не зря же намекал. Даже не намекал, а открыто угрожал нам пожаром.
— Мы его поколотим, — утешил Виталика верный прощелыга Шурик. — Еще попадется нам. За все ответит! Мы ему еще наподдадим! Утопчем его!
— Падла!
— Падла, — преданно кивнул Моргуненок. — Еще какая. К Людке Штепе ходил и белый и тунгус, — уел песней, сочиненной нашим папашей и широко пошедшей в народ, ушедшего противника Моргуненок, — и вышел Пепа: негодник, пьяница и трус!
— Я тоже пойду, — сказал Башкир, но не успел уйти.
— А чего это вы тут делаете? — подергиваясь в рваном ритме и тряся сальными патлами, которые он время от времени с помощью лака по дереву ставил в «ирокез», спросил подошедший одетый в самодельное пончо из коричневого шерстяного одеяла похожий лицом на обглоданную игуану угрюмый вертлявый Рашпиль, постоянно таскавший с собой большой драчевый напильник, «чтобы не грохнули» — по его словам.
— Витька красит, строителей обокрали, Виталька нормальный, — на одном дыхании выдал Шурик.
— Зачем ты красишь? — поигрывая любимым напильником, спросил Рашпиль.
— Они от мертвецов красят, — сказал Башкир.
— У вас там мертвецы? — Рашпиль попятился с вытаращенными глазами.
— Нет у нас никаких мертвецов! — закричал я. — Мы просто красим забор!
— А зачем ты его красишь? — спросил Рашпиль.
— Нравится мне, вот и крашу!
— Что тут может нравится? — не понял он.
— Ты попробуй и сам поймешь.
— Ага, если я в краске испачкаюсь, меня мамка убьет.
— Ты не пачкайся.
— Сам-то уже испачкался...
— Где?!
— На штанах сзади и на коленке.
— И локоть левый, — подсказал Рашпиль.
Я завертелся, будто собака, пытающаяся ухватить свой хвост, и лихорадочно попытался оттереть дыроватые отцовские штаны, неохотно отданные мне на донашивание.
— Мамка нас убьет! — простонал Виталька.
Ему со штанами было проще. Брат щеголял в двуцветных, сшитых бабушкой Дуней: левая половина — серая, а правая — темно-синяя.
— Она вас правда кнутом бьет? — спросил Рашпиль.
— Брехня! — на правах близкого друга отрезал Шурик. — Кнута у них нет. Откуда у них кнут? Кнуты у пастухов, вот. Она их кипятильником бьет. Кипятильники у всех есть.
— А что это вы тут делаете, падлы? — послышался вкрадчивый голос. — Что тут за митинг? Чего шепчетесь, тужики? Замышляете каверзы? Поколобродить решили? Готовитесь, как Мишка Квакин, грабить чужие сады? Жадно до дриста жрать чужие зелепухи? Или планируете налет на чужой огород? Найдется на вас Тимур с командой!
Все замерли под взглядом незаметно подкравшейся матери.
— Мы... красим... — выдавил я.
— Себя? — мать лучилась доброй улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего.
— Забор...
— Заврались вы, братцы, совершенно... Явно давно ремня просите, уже прямо умоляете о физическом наказании... Дети расходитесь, цирк уехал! Кыш, жертвы нервных болезней! Изыдите, бесы!
Мать широко расставила руки и дико зарычала. Виталиковы друзья, как ошпаренные, порскнули прочь, кинулись бежать через посадку. Мы с Виталиком сжались в ожидании возможной расправы.
— Изыдите, паразиты малолетние, — мать посмотрела вслед. — Шныряют тут как чирки, так и норовят что-нибудь спереть. Теперь. Когда деревенские бакланы, нежелательные дети алкоголиков и неврастеников, покинули нас, пришло время серьезно поговорить с вами. Виталий, встать!
Виталька вскочил, будто подброшенный.
— Нечего на холодной земле сидеть, застудишь себе что-нибудь из ненужного... А ты что измазался, как клоун, кулема?
— Я случайно...
— До каких пор вы, дармоеды проклятые, — мать пнула пустую банку, — будете меня позорить?!
Банка угодила в собачонку деда Бутуя Каштанку, с визгом бросившуюся наутек.
— Устроили тут шурум-бурум, — взгляд матери ощутимо пригибал к земле. — Марш домой, утконосы! Страусиные перья вам в жопы!
Мы трусцой побежали к калитке. Мать не спеша шла следом.
— Убьет, — заскочив во двор, прошептал Виталик.
— Угу, — я с тоской посмотрел на сад.
— Побежали?
— Да!!!
Мы ломанулись в сад так, будто за нами гнались бешеные собаки. Вслед неслись угрозы и проклятия. Просвистела банка из-под краски. В саду прятались до самой ночи. Потом вернулись домой и были выпороты. Отец, узнавший причину нашей тяги к покраске заборов, хохотал как безумный и довольно ухал, будто комлевой филин. Мать в бешенстве бросила книжку в костер. Краску с забора пришлось отдирать рубанком и наждачкой, но это уже другая история.