13. «Но крашу, крашу я заборы, чтоб тунеядцем не прослыть» (продолжение)
— Здравствуйте! — поздоровался он.
— Здравствуй, — ответил я, а Виталик из боязливости и вредности промолчал.
— А можно я буду с вами дружить? — помявшись, спросил пацаненок, с надеждой глядя на нас.
Мы с братом переглянулись. Как-то раньше никто нас о таком не спрашивал, и мы не знали, как отвечать на подобные предложения.
— Меня Шуриком зовут, — по-своему расценил он наше молчание.
— Виктор, а это Виталий, — ответил я.
— Я сейчас! — Шурик внезапно кинулся бежать в сторону лесопосадки, отделявшей сад от деревни.
— Чего это он? — заинтересовался брат.
— Не знаю.
— Псих какой-то. Тут все такие! Может что-то злое задумал? Давай отсюда уйдем.
— Погоди ты. Мы его сильнее и нас двое. Что он нам может сделать? Давай подождем.
— А если он целую толпу приведет?
— Ну... это будет нечестно...
Мы задумались над нечестностью жизни. Из тянущейся вдоль дороги лесопосадки выбежал Шурик, сжимая в руках картонную коробку из-под макарон и баклажку.
— Вот!
— Что это? — подозрительно поинтересовался Виталик, впервые подав голос при Шурике.
— Принес! — Шурик вытряс из коробки на ладонь ароматно пахнущее чесноком крупно нарезанное сало с толстыми прожилками розового мяса. — Для друзей! Берите!
Мы переглянулись, я протянул руку, взял кусочек, положил в рот и стал жевать. Брат напряженно следил за мной. Сала ему хотелось, но он опасался отравления и ждал, чем закончится. Сало было вкусным, и я взял еще. Шурик тоже присоединился ко мне. Мы стояли и жевали, а брат все смотрел на нас.
— Виталя, попробуй, вкусно, — предложил Шурик.
Брат промолчал и демонстративно отвернулся.
— А там что? — спросил я, показав на баклажку.
— Кисель овсяной. Он хороший, с похорон бабы Клавы остался. Пейте на здоровье.
Шурик протянул мне баклажку, я осторожно отпил жидкое кисловатое месиво. Много не выпьешь, но терпимо.
— А он всегда так ходит? — указал пацаненок на кепку с накладными кудрями, красовавшуюся на голове брата.
— Это от радиации, — с ходу соврал я, к месту вспомнив про защищающую от психотропного оружия вставку из фольги внутри кепки. — Радиация это такая гадость, которая всегда с тобой.
— Помогает?
— Зачищает...
Не рассказывать же первому встречному, что кепку сделала мать на новый год и с тех пор заставляла ее носить, чтобы Виталику не напекло голову. Спасибо что хоть костюмы новогодние не заставляла одевать ни его, ни меня.
— А волосы на кепке зачем? — не унимался любопытный.
И то правда, в этом глухом углу любой чудик был в новинку и вызывал интерес, что уж говорить про кепку с накладными волосами? Такой и в городе в те времена мог привлечь внимание.
— У него просто скальп индейцы сняли, — продолжал врать я.
— Ого!
— Вот тебе и ого.
— Все, теперь мы друзья до гроба! — расплылся в щербатой улыбке Шурик. — Я там по улице дальше живу, — показал рукой в сторону посадки, — Моргуненок я, по уличному. Найдете, если что.
— Там? — уточнил я, показав в сторону посадки.
— Да, наш дом за Колькой Лобаном, который батю вашего возит. Мне пора, а-то надо за братом младшим смотреть. Побегу, — кивнул нам на прощание и вновь побежал в сторону посадки.
— Правда, вкусное было? — жадно спросил брат.
— Да, — я разжал руку, демонстрируя припрятанное сало. — На, ешь.
Он с жадностью набросился на редкое лакомство.
— Вкусно. А как кисель?
— Терпимо.
— Не боишься, что он нас отравит этим киселем?
— Зачем ему это? Он нас первый раз видит, зачем ему нас травить?
— Вдруг он маньяк? Вроде как Чикатило. Псих?
— Да ну тебя! — Отмахнулся я. Порой Виталика сильно заносило. — Тебя послушать, так все желают нас убить!
— Тут народ странный, чужих не любят, а мы чужие.
— Ты сильно драматизируешь. Никто нас не будет убивать.
— Поживем — увидим. — Насупился братец.
После того, как Моргуненок притащил нам из дома сала, они подружились. Позже выяснилось, что отец Моргуненка лежит в психушке: вернувшись однажды из леса, вырезал себе лезвием секатора на лбу коптский крест и отрубил тяпкой стопу своей любовнице Светке — продавщице из магазина, а потом пытался убить жену топором, гоняясь за ней по всей деревне. Когда его с трудом скрутили, рассказал, что встретил в лесу лиловую, мордой похожую на Мартина Бормана, говорящую змею в золотой короне с восьмью зубцами. А со змеей был лиловый скворец в надетой на шею золотой цепи из восьми колец и с девятью золотыми кольцами на когтях. Но скворец ему ничего не сказал, только кивал в такт змее. Якобы змея рассказала ему про измены жены и любовницы и приказала их наказать за разврат. После разговора змея собралась в подобие колеса, взяв хвост в пасть, и укатила по своим делам. Все кричал, что лесничество развело в лесу нечистую силу. После таких диких рассказов, что вполне естественно, отправили в учреждение закрытого типа. Тем более было непонятно, зачем он с тяпкой в лес пошел? Сам он этот скользкий момент объяснить никак не мог.
Старшего Моргуна его и до того случая считали странным и прозвали Безумным Шляпником: он носил мятую шляпу с воткнутым в нее большим вороньим пером в любую погоду, с любым прикидом, и не снимал ее даже ночью. Понятно, что шляпа выглядела так, будто ее из жопы достали.
Да и сам Шурик тоже был слегка того, неотесанный и невежественный, например, весь год собирал остриженные ногти в пузырек, а потом, по весне, разбрасывал их на огороде на грядках. Потом он начал собирать пачки сигаретные и клеить их на стену. Всю стену в комнате от пола до потолка заклеил. Сейчас бы его наверняка назвали гиперактивным, а тогда про него наша мать говорила, что «у него шило в жопе». Кстати, после того, как главу семейства упекли в психушку, в доме у них стало что-то тикать в углу и тикало почти полгода. Моргуниха даже батюшку со святой водой из Дробовки приглашала, не помогло. Люди шептались, что это змея знак подает, но непонятно какой.
Брат ушел в дом. Зеленая краска ложилась на доски, забор получался какой-то убогий. Вернулся Виталик.
— Позвонил, сейчас придет.
Моргуненок жил неподалеку, через дом от нас. Минут через пять он явился в шапке с воткнутым цветастым петушиным пером и с луком через плечо. На боку болтался сшитый из старого полосатого половика колчан с десятком стрел из тростника.
— Чего это ты вырядился? — удивился Виталик.
— Я Робин Гуд, в чем скоро убедится твой презренный труп!
— Еще один чокнулся, — брат покрутил пальцем у виска.
Тогда по телеку шел сериал «Робин из Шервуда» и Моргуненок подхватил оттуда мем. Случались у Шурика болезненные расстройства психики на фоне просмотра телевизора. Прошлый раз он старательно изображал Д, Артаньяна и трех мушкетеров. В одиночку... Бегал в черной шляпе, склеенной из картона, с петушиным пером и куске брезента на манер плаща. А перед этим — гардемаринов: скакал с деревянной шпагой с гардой из жестяной баночной крышки и кричал «гардемарины, вперед!», пока не споткнулся и не выбил себе этой шпагой зуб. А потом — Ивана Васильевича: бегал по ночам по деревне и голосил «Паки херувимы» и «ключница делала». А потом — индейца — бросал топор и однажды едва не отрубил левое ухо своему младшему брату. А «приключения Электроника», когда он голосил на улице ночами «Ури, Ури, где кнопка?!» и спал только в большом чемодане. Легко внушаемый телевизором и инфантильный был пацан, обладающий мозгами новорожденного ребенка. Хорошо, что тогда эротику по телевизору не крутили, иначе страшно представить, что Моргуненок мог бы натворить... Когда он позже Кинг-Конга в собачьей дохе, украденной Виталиком у тогдашнего завклуба Льва Исааковича Шендеровича ночью изображал, то одну старушонку едва заикой не сделал, а дед Михейкин — Колгановский в него из ружья шандарахнул, хорошо, что дробь по беспамятности мелкую зарядил, а то бы убил недоумка. Как говорил про него наш папаша: «Лучше бы ему было остаться в противозачаточном состоянии». Короче, Моргуненок, готовый быть даже гороховым шутом лишь бы ублажить местных лоботрясо, стоял на низшей ступени эволюции и довольствовался ролью мелкого затюканного прощелыги, жадно хватавшего крошки со стола сборища вороватых весельчаков — всех тех, кто стоял выше его в сложно структурированной деревенской иерархии. Только под нашей эгидой он смог стать кем-то большим, чем банальный шевелитель ушами на потеху непритязательной деревенской публики, став нашим рыбой-прилипалой. Но об этом я вам поведаю позже. Возможно.
— Здорово, чего тут?
— Вот, — Виталик показал на меня.
— Что?
— Вот, красим...
— Зачем? — удивился Шурик. — Заборы же никто не красит.
— В городе красят, — сказал я.
— В городе? — Шурик почесал затылок. — Так-то в городе...
— На кладбище тоже красят, — нашелся Виталик.
— На кладбище ограды, — начал спорить Моргуненок. — Ограды это совсем другое дело, они чтобы мертвые не ходили, а забор, чтобы живые и собаки не лазили. И вообще, ограды только на нашем кладбище, больше нигде нет.
— Это потому, что везде в округе наши деревенские ограды поснимали, — объяснил я. — А на своем кладбище их почти не снимают.
— Значит, вы в футбол играть не будете?
— Не можем, мы красим, — сквозь зубы ответил я.
— А то может в Робин Гуда? — Шурик с надеждой заглянул Виталику в глаза.
— Робин Гуд был разбойником и грабителем, а мы честные люди! — отрезал Виталик и подмигнул мне.
Да уж, мы были кем угодно, только не честными и законопослушными гражданами. Но воной всему родители и жестокое окружение. Помести нас в другую среду, глядишь, мы бы стали совсем другими.
— Я знаю, где в лесу поляна, на ней святилище, как у настоящих друидов.
— Там есть звезды, земляника да кости? На поляне. — Спросил я.
— Земляники и костей там полно, — уверенно заверил Моргуненок. — Завались просто.
— Нас эта ерунда не интересует, — отрезал Виталик.
— Там можно как Робин Гуд приумножать свое богатство. Хватит нам прозябать в бедности!
— В тупости ты прозябаешь! — Огрызнулся Виталик, привыкший вертеть Шуриком как марионеткой и не любивший, когда приятель вдруг начинал проявлять инициативу. Как правило — дурацкую, но чего еще ожидать от забитого деревенского подростка помешанного на телевизоре и по своей внутренней сути мало отличавшегося от одноклеточного. — Зачем тебе богатство?
— Тогда можно и в школу не ходить, если у нас богатство будет...
— Говна у тебя в голове, а не богатство будет! Откуда ты про нее знаешь? — лениво поинтересовался Виталий.
— Мне батя рассказывал. Он, пока его в дурдом не упекли, ходил ее пропалывать.
— Ку-ку, — Виталий жестоко покрутил пальцем у виска, — кто в лесу полет?
— Ему Бог приказал так делать.
— Чудила, со змеей разговаривает. — Виталий щепетильностью и деликатностью по отношению к приятелю не страдал, считая его мелким шнырем у себя на побегушках.
— С ней многие разговаривали в деревне.
— Не глуми голову, — отмахнулся брат. — Красим мы! — не обратил тогда внимания на друидов Виталий.
Я тоже. А зря...
— Там и Гарус на ней кончился...
Мы промолчали.
— Там даже питона видели? — предпринял Моргуненок последнюю попытку заинтересовать приятеля.
— И что? — Виталий презрительно посмотрел на него. — Зачем нам это «В мире животных»?
— И анаконду...
— Не бреши, анаконды в Америке! Ты, как батя твой, тоже на змеях помешался!
Говорю же, деликатностью в отношении Моргуненка манеры брата не отличались.
— Тебя самого скоро в дурку заберут!
— Там дубы-колдуны есть...
— Сам ты дуб, Шурик! Не хочешь помогать, нытик, так проваливай, не путайся у нас под ногами. Что под руку пялишься?
— Тогда ладно, я пойду.
— Свали ты уже наконец! Ты — желтопузый дятел! Своим нытьем ты нам не поможешь!
— Вечером на скот придете?
— Куда мы денемся? — вздохнул я.
— Авоську себе купи, чудило! И землянику с костями в нее собирай на своей поляне. Пока в дурку к бате не заберут, псих! Давай, не кашляй!
— До вечера, — разочарованный мелкий нарушитель спокойствия ушел.
— Не попросил, — Виталька пометил что-то в записной книжке, сорвал с березы веточку и начал жевать. — Падла! Галантерейщик! Гаврила! Козел мелкий! Робкий пингвин! Дюбуа сраный! Утконос! Харитошка!
— Зато не дурак, радуйся. Что дальше? — я закрыл пустую банку.
— Пойду Башкиру и Рашпилю звонить, — вздохнул брат.
Башкир и Рашпиль, вечно праздно шатающиеся и шастающие по деревне местные злостные лоботрясы, неубедительно строившие из себя ушлых ребят, известные своей дурной привычкой подглядывать за моющимися в банях людьми ухари, подростки-маргиналы, телефонные хулиганы, безудержные эрзац-аудиофилы, опоздавшие с эпохой брейк-дансеры, упорно пытавшиеся исполнять брейк под совершенно любую музыку, «братья-панталоны», как называл их наш папаша. Позже их прозвали «Тупой и еще тупее», а еще позже «Два придурка с поросенком». Но это сейчас к делу не относится. Когда-то с ними тусил и маленький горбун Шмыга Адлеркройц, бывший наездник на жирафах — беглец из грузинского цирка-зоопарка, виновный в смерти клоуна, опрометчиво обворовывавшего циркового тигра, безудержно барыжа предназначенное для него мясо, но потом исчез, по слухам, похищенный бродячим цирком-шапито известных живодеров братьев Рапашонковых. Как говорится: кто в цирке был, тот в морге не смеется.