13. «Но крашу, крашу я заборы, чтоб тунеядцем не прослыть» (продолжение)

Заборы Виталика интересовали лишь в той мере, что мы их по ночам по всей деревне воровали — на дрова. По ночам мы ходили по деревне и целые пролеты снимали. Заборы тогда почти у всех были одинаковые. Асбестовые столбы с прямоугольными отверстиями, в которые продеты длинные прожилины, с набитым на них штакетником. Снимали заборный пролет и незаметно несли домой как топливо для приготовления харчей свиньям. Мать так велела, опасаясь, что зимой мы можем замерзнуть, категорически запретила нам использовать на эти цели хорошие дрова. Своими заборными кражами мы вселяли страх и трепет в жителей деревни, но поймать нас за руку никто не смог. В кражах для нас тогда был raison deter, как говорят французы, смысл существования.

— Что непонятного? Том красит забор который не хочет красить. Мимо идут дураки. Они хотят красить забор, и дают за это разные вещи. Что непонятного?

— Почему они хотят красить забор?

— Ну... — я задумался. По правде, этот момент мне тоже был непонятен.

— Если Том не хочет красить, почему этот, — брат открыл записную книжку и прочитал, — Бенброджерс отдал ему яблоко?

— Не знаю, — я пожал плечами.

— Но, с другой стороны, — рассуждал Виталик, — в книжке же брехать не будут?

— Вроде нет...

— Давай и мы так попробуем.

— Забор покрасить? Забор на дорогу выходит, по ней шляются все. Дураков у нас в деревне много. Если начать красить, кто-нибудь да увидит...

— И попросит покрасить? — глаза брата загорелись жадным огнем.

— Посмотрим.

— Надо бы нам забор покрасить, — будто невзначай сказал я за ужином.

Предки мои были теми еще невротиками, надо вам сказать. Мать сосредоточенно делила холодное, сваренное из остатков ухи с желатином и обжаренной на сале морковки. Холодного получилось много, в основном за счет морковки. Благо, морковки было много — родитель три мешка спер в совхозе. Папаша, глотая слюну, ожидал свою повышенную порцию и подсчитывал доходы и расходы за прошедший день.

— Не глуми ты мне голову, а то еще поделю не так. Холодного должно до конца недели хватить.

— Забор? — папаша уставился на меня такими глазами, будто увидел говорящий стол. — Покрасить?

Папаша был ловкий и хвастливый, любил прибрать, что где плохо лежало. Жох еще тот, как говорила мать. Пуритане и спартанцы вполне могли бы брать с него пример. Бережливость была его единственной добродетелью. Он, оправдывая серебряную медаль за куроводческую выставку в Париже, часто ходил по деревне и определял носких куриц: осматривал гребни, выискивая яркие красно-пунцовые; уши белого цвета; красные веки. Если куры у кого-то не неслись, то советовал кормить птицу мелко рубленными дождевыми червями или мясными отбросами. Еще умел отличать по ширине головы и твердости клюва, длине шеи и форме груди и поведению молодых гусей от гусынь. Он уверял, что гуси отличаются осторожностью и постоянно озираются, ища подвох, в отличие от спокойно пасущихся на травке гусынь. Учитывая, что по кражам гусей отец давно перещеголял Паниковского из «Золотого теленка», мы ему в этом верили.

— Перегрелся, — мать встала с табурета, подошла, положила ладонь на мой лоб, — напекло на солнце. Говорила же, надо шапку носить! Вон Витальку, небось, не напечет.

Брат носил кепку с накладными кудрями, оставшуюся от костюма львенка. Изнутри кепка была проложена толстой алюминиевой фольгой — для защиты от излучения психотропного оружия, модной в те годы всплывшей на мутной волне «гласности» темы.

— Кать, погоди. Как ему может напечь, если у него фольга в кепке? Она теплоотвод, как радиатор действует. Так что ты там про забор, гаврик?

— Покрасить... надо... — смутился я.

— Дурь, — мать вернулась на табуретку, — никто заборы не красит.

— Современную молодежь просто так не поймешь, — наставительно заметил папаша.

— Лобаниха говорила... — внезапно пришел мне в голову весомый аргумент. Мать постоянно соперничала с соседкой.

— Лобаниха?! Вот же сплетница! — мать хлопнула ладонью по столу. — До всего ей дело есть! Та еще жимолость и землеройка! Ондатра чукотская! Чувырла!

— Физиономия нелицеприятная. Внушающая определенные опасения. — Благодушно кивал папаша, успевший пропустить перед едой пару стаканчиков молдавского коньяка «Белый аист».

За пару месяцев до того на повороте, где мы с вами встретили Брутова, сошла с трассы фура с молдавским коньяком. Разбившегося водителя увезли в Дробовку в больницу, а фуру мы разграбили, оставив только битое стекло, так что запас коньяка у родителя был большой.

— Володь, а Володь, надо забор бы покрасить... — заканючила мать.

— Зачем, это же не хижина дяди Тома.

— Но надо...

— Мне некогда, — папаша отхватил шмат сала, и начал ожесточенно грызть. — Сама покрась.

— А мне есть когда?! — всплеснула руками. — Ношусь тут с вами, как ворона с сорокопутами!

— Я занят.

— Володь, я пашу как трактор в условиях Крайнего Севера! Имею я право жить с покрашенным забором?!

— И?

— Это и енотов — трупоедов и кошек — вурдалаков отпугнет...

— У нас же нет трупов?! — едва не поперхнулся холодным папаша.

— Сегодня нет, а завтра... Сам знаешь, от костлявой зарекаться нельзя... Да еноты — трупоеды — это тебе не крошки — еноты, и сами могут спящих душить, — добивала мать супруга. — Особенно выпивающих... И тех, кто блины любит — от блинов мясо слаще и вкуснее становится...

— Я думал, в кошек ведьмы обращаются? — спросил Виталик.

— Обычно — да, — ответила мать, — но в здешних краях водятся и особенные кошки — вурдалаки, с ведьмами не связанные. Их легко отличить — у них по два хвоста, как у лисиц — оборотней.

— Пакость! — раздраженно сплюнул папаша.

— А енотов — трупоедов как отличить от обычных?

— Это легко: во-первых, они жрут трупы; а во-вторых — горбятся. Так что если увидишь горбатого енота, обгладывающего чью-то лодыжку, то не ошибешься.

— Полная пакость! — папаша хлопнул ладонью по столу.

— А есть еще и кроты — вампиры... — напомнила мать. — Вон, пенсионерку Сидоркину до смерти в огороде высосали...

— Неча ночами по огородам шляться, — буркнул папаша. Сам он даже днем в огороде был гость нечастый. — И колья не надо лениться вколачивать... Сама через свою лень и утрату бдительности лютую смерть и приняла.

— Говорят, это соседи у нее колья то повытягивали...

— Не пойманы — не воры! — отрезал папаша. — Послушаешь местных сплетниц, так вокруг сплошь Джеки — потрошители, а на самом деле, по большей части, милые и отзывчивые люди.

— Собутыльники твои, — усмехнулась мать. — Отзывчивые.

— Вот же пакости поразвели по округе, — папаша досадливо швырнул вилку на тарелку, — шагнуть некуда: или трупоед или падальщик или змея в короне. Короче, надо покрасить, если это поможет сохранить наш мирный сон. А точно поможет?

— Поможет, не переживай. Веками проверенное средство.

— Мы можем его покрасить, — пискнул Виталий.

Мать замолчала, отец перестал жевать и задумчиво посмотрел на «педагогику» — лежащую по правую руку большую деревянную ложку, которой он частенько воспитывал, долбя со всей дури нам с Виталькой по лбам.

— Что? Ты? Сказал? — родитель, по-удавьи протянувшись по столу, навис над Виталиком.

— Мы покрасить можем...

— Ты всегда такой дурак, по субботам или как? — процитировал папаша. — Кать, ты слышала? — он вернулся к салу. — Этого тоже напекло. Этот клоп и тот готов покрасить, а у тебя времени нет.

— Вот пусть и красит, тросточку ему в жопу! И только попробуйте не покрасить, падлы!

— В целом мысль замечательная, снимающая кучу вопросов и внутренних противоречий. Физический труд живо выбьет всю дурь и муть из их мозгов, — благосклонно кивнул папаша. — Устранит основу для шатания и разброда. Гвоздь программы: весь вечер на арене цирка скромные маляры — тимуровцы.

— А краска? — спросил я.

— С краской и дурак покрасит, даже батя ваш бы справился. Ты покрась без краски.

— Прояви смекалку, — папаша погладил меня жирной рукой по голове, вытирая ее об волосы. — Я в вашем возрасте краску у родителей не клянчил. Мозгами работайте, дети мои.

Мозг мой после такого напутствия усиленно заработал.

— Надо на стройке взять, — сказал я, когда мы с Виталькой ночью шарились по деревне, присматриваясь, чей забор утащить на дрова. — Там же должна быть краска?

— А строители? — пугливо оглянулся брат.

— Дверь подопрем, они не выйдут. А где склад, я видел.

Мы подошли к строящемуся детскому саду. Тихо подкрались к вагончику, в котором жили когда-то обворованные мною и Володькой Шеппе строители, подперли дверь подходящим бруском. В темноте нашли какие-то жестяные банки. Довольные, поволокли добычу домой.

— Ну что, маляры — обойщики? — подтрунивал над нами папаша, хлебая чай за завтраком. — Нашли краску?

— Да.

— Где?

— В детском саду...

— Не своруешь — где возьмешь! — похвалил он. — Коли есть сноровка, то не нужна и коровка. Если варит котелок, то упрешь и оверлок. Всех денег не заработаешь, что-то придется и украсть. Чем больше уворую я, тем меньше украдет начальство. Уважаю: серьезный подход. Чувствуется, что крепкое дело делать собираетесь, а не говноляпки лепить. А красить вы чем думаете?

— Руками? — насторожился Виталик, чуя подвох.

Родитель присвистнул.

— Володя, не свисти дома — денег не будет! — вскинулась мать.

— С такими наследниками у нас денег не будет, хоть свисти, хоть не свисти, хоть ложись да помирай.

Коньяк «Белый аист» в чае сказывался — папашу тянуло поговорить.

— Володь, не каркай! — оборвала мать. — Не хватало еще тебя хоронить. И так денег нет, а там и на гроб, — начала загибать пальцы, — и на поминки и на музыкантов и на плакальщиц.

— Музыканты мне не нужны, — кочевряжился папаша. — Я меньше чем на Муслимушку не согласен. Ну, или, на худой конец, Колу Бельды. Увезу тебя я в тундру, увезу тебя я в чум, — заголосил он.

— Володь, не ной, без тебя тошно.

— Хорошо, если вы не цените прекрасное, я умолкаю, — он встал из-за стола и раскланялся. — Не стоит аплодисментов, удаляюсь на работу. Виктор, пошли, выдам вам, раздолбаи, кисточку, от щедрот своих оторву.

Мы пошли в мастерскую.

— Как знал, специально на заводе прихватил, — протянул мне большую круглую кисть. Природная вороватость папаши явно шла на пользу нашему коварному замыслу. — Есть еще поменьше, но вам и такой хватит. Если умудритесь не поломать за день, то подумаю.

Родители ушли на работу. Мы, вскрыв банку, в задумчивости стояли перед забором.

— Начинай, — не выдержал брат.

— Что начинать? Нет же никого.

Я обмакнул кисть в краску, провел по доске.

— Выйду на дорогу, посмотрю. — Виталька сквозь редкую посадку выбрался на дорогу.

Я красил доску. Непонятно, что в этом такого.

— Нет никого, — вернулся брат. — Я пойду Моргуненку позвоню, позову в футбол играть.

Шурик Моргуненок был его лучший приятель, такой же шалопай и тоже паренек со странностями, корчивший из себя таинственную личность. И умение шевелить ушами и носом было не самой большой его странностью. Напротив, это умение служило развлечением сначала на детсадовских, а потом и школьных унылых праздниках. Хотя, в то суровое время и эрзацы типа Yupi, Zuko, Invite, чипсов Pringles и лапши «Досирак» и прочих «Сникерсов» с «Марсами» и «Баунти» были пределом мечтаний для детворы. Хорошо, что всяких «Мистеров Сидров» тогда не было, впрочем, были спирт «Ройяль» и водка «Белый орел». Еще он любил прятаться в старую детскую коляску, стоящую на улице и пугать прохожих, в нее заглядывавших. А также часто спал в конуре, оставшейся от сдохшего в результате неудачно проведенной старым ветврачом кастрации кобеля по кличке Мухтар. До нашего появления в деревне он тоже влачил довольно жалкое существование. Что не удивительно для пациента с практически нулевой эрудицией и опытом, полученным из кинофильмов и телесериалов. А такой опыт, почерпнутый из таких источников, он даже не нулевой, а величина сугубо отрицательная. Короче, Шурик был достоин дружбы с Виталиком. Познакомились они тогда, когда Виталик, одетый в кепку с накладными кудрями, гулял по саду. Хорошо хоть мать разрешила ему не носить накладной красный клоунский нос, а то бы совсем был мрак. Однажды в саду вокруг нашего дома, мы встретили слегка рахитичного темноволосого пацаненка с большими темными глазами, немного скошенным ртом и шевелящимся носом, по виду ровесника Виталика.