Шелех, часть 2

Впереди что-то слабо светилось. Приглушённые поганочные отблески только больше путали зрение. Наверное, именно поэтому Данила не сразу осознал, что видит.

Посреди грота копошилось расплывчатое белёсое пятно. Тихий шорох его движений сопровождал мерзкий влажный хруст и позвякивание, как от тонких монист — шелегов народа мокша. Данила не хотел идти к этому месту, но ожившие ноги сами несли. Не хотел рассматривать существо — но глаза отказывались закрываться. «Это не может быть правдой, — чертыхнулся он. — В Обкане нет трещин, ведущих на поверхность. А значит, нет света. Я не могу видеть то, что вижу». Но от несуществующей картины нутро болезненно сжалось, подскочило к горлу вместе с мечущимся, как карась на сковороде, сердцем.

Данила смотрел на белую лошадь. Шкура туго облепила кости, натянулась на суставах, местами потрескалась, обнажив подгнившее бескровное нутро. Из прорех расползались насекомые в хитиновой броне цвета извести: паучки, сенокосцы, мокрицы, мухоловки, тараканы. Лошадь лениво ловила иссохшими губами тех, что доползали до морды, и жевала их, пачкаясь темной лимфой. На животе, ближе к крупу, пульсировал жирный искорёженный кокон.

Кобыла громко хрустнула очередным панцирем, и Данила отшатнулся. Ноги подломились, и он рухнул меж камней. В кожу впились орды ледяных лап, внутренности скрутились агонизирующими угрями. Весь мокрый, дрожащий, он не мог оторвать взгляда от омерзительного кокона, наливающегося тёмными гнойными соками. Перед глазами мелькнула Маша — с едва заметным животом, но уже бледная, вымотанная, больная.

Лошадь страдальчески заржала, шагнула на непослушных ногах и пала — мордой совсем близко к Даниле. Тот сдавленно вскрикнул, задёргался, смахивая насекомых с одежды. Кокон с чавканьем лопнул — гнойник прорвало.
Данила подскочил и рванул из грота. Он бежал, не разбирая дороги, вновь окунувшись в давящую кромешную тьму, спотыкаясь, падая, разбивая колени и обдирая в кровь ладони. Эта гонка сквозь мрак выжала его лёгкие, проморозила древним дыханием подземелий. Мокрое лицо свело судорогой. Данила нёсся, пока снова не упал, и уже не смог встать.

— Сбежал от меня?

Детский голос прозвучал где-то совсем близко. Данилу будто приморозило к камню, он не мог больше сделать ни шагу. Он расплакался и закричал, прижав ладони к глазам.

— Так ты не спрячешься, — заявил ребёнок. — Да и от кого здесь прятаться?

— Я сошёл с ума, — шепнул Данила. — Рехнулся от темноты и ужаса.

— По-твоему, я не настоящий? — возмутился детский голос.

— Лошадь точно не настоящая, — решил Данила.

— Если бы это было так, ты бы от неё не сбежал, — засмеялся ребёнок. Данила всхлипнул. — Да и откуда ещё, по-твоему, я мог тут появиться?

Данила медленно убрал руки от лица. Во тьме еле заметно подрагивал силуэт мальчика — несколько тонких тёмно-серых линий. От него не воняло лихорадкой и старой лимфой, как от бедного животного в ордах насекомых.

— Я частенько вылезаю у бедняжки из пуза, — раздалось от силуэта. — Каждый раз после того, как умру.

— Я тоже мёртв? — понадеялся Данила.

— Не знаю, — силуэт чуть двинулся. — А какая разница?

— Я хочу домой.

Мальчик подошёл к нему ближе, и Данила попятился, пока не упёрся спиной в камень.

— Я тоже, — признался ребёнок. — Я устал умирать.

Ледяные угри в животе разжались, и Даниле стало легче дышать. Теперь он видел мальчика чуть лучше. Живой или мёртвый, мальчишка показался Даниле знакомым. Это успокаивало.

— Как ты умер? — спросил он.

— В этот раз? Кажется, я насмерть замёрз, — равнодушно ответил ребёнок. — Меня вроде как оставили спелёнутым возле мусорного контейнера. Пахло помойкой.

— Ты не похож на младенца, — заметил Данила. От услышанного в груди защемило. Он уже читал о таком и потом подолгу думал, как бы стоило наказывать тех, кто так поступает с детьми.

— Однажды мне удалось дожить до двенадцати лет, — пояснил мальчик. — С тех пор я появляюсь здесь таким.

— Мне очень жаль, что с тобой так обошлись, — Данила закусил губу. — Я могу тебе помочь?

Сейчас, когда рядом не билась в конвульсиях больная лошадь, а одинокий ребёнок рассказывал о своей смерти, Даниле было стыдно за приступ паники. Даже если всё происходящее — галлюцинация, этот мальчик... Его сыну могло быть столько же.

— Возьми меня за руку, — попросил мальчишка. — Мне не по себе в темноте.

Данила протянул ладонь, будучи уверенным, что не почувствует ответного прикосновения. Тонкие холодные пальцы сжались на его руке.— Спасибо. Идём, мне туда.

Он послушно пошёл за ним в недра Обкана. Он только сейчас сообразил, что на схеме пещеры не было ни одного хода, где он мог бы вытянуться в полный рост, и ни одного грота, где поместилась бы лошадь. Не говоря уже о диком беге во тьме. Может, его и правда уже нет в привычном мире?

— У тебя рука мокрая, — пожаловался мальчик.

— Я здорово перепугался, — вздохнул Данила. — Как тебя звать?

— Не знаю. Ты бы как сына назвал?

Маша хотела назвать их ребёнка Виктором. Виктор — победитель.

— Витей, — выпалил он.

— Вот так и зови.

— А я Данила...

Проход всё тянулся и тянулся. Они шли в кромешной, первородной тьме. Говорят, тьма пугает неизвестностью. После встречи с лошадью она пугала Данилу намного меньше.

— Долго идём, — не выдержал он.

— Я долго умирал, — ответил Витя так, будто это всё объясняло. — И давно. Сейчас ведь не зима?

— Нет, лето.

— Значит, она спала всё это время и не могла меня вернуть. Наверное, ты её разбудил.

— Кого?

— Мать под горой.

Данила вздрогнул и решил, что позже расспросит об этом.

— И ты помнишь свою смерть? — ужаснулся он.

— Не знаю, — пальцы мальчишки дрогнули в его руке. — Не уверен, что память — правильное слово. Смерть просто есть, пока я снова не начну существовать. Сейчас длинная. Иногда покороче. Самая лёгкая — мгновенная. Тот раз, когда я дольше всего жил, была такая.

— Если ты знаешь о прошлых смертях — это память, — заметил Данила. — Тяжело, наверное, жить с такой памятью.

— Сейчас я не живу, — возразил Витя. — Когда я жив, смерти нет.

Смерти нет... Так ему сказала Мари, когда Данила приехал к ней в деревню после выкидыша. Он извинялся, хотел всё исправить, вернуть её. Сказал: «Это моя вина. Мне жаль, что наш ребёнок умер, не родившись». А Маша грустно улыбнулась и ответила: «Смерти нет, пока мы помним об ушедших». И позвала его зайти в дом на поминки — девять дней, как умер её больной дедушка.

Она всё равно не вернулась. Что-то надломилось в ней, треснуло, как в старом леднике, и медленно сползало морозными пластами. Данила тоже что-то утратил и только сейчас начал осознавать, что именно.

— А свои жизни ты помнишь? — спросил он Витю.

— Пока мёртвый — помню, — охотно ответил тот. — Хотя бывали совсем короткие. Она страшно злится из-за такого. Когда я не успеваю увидеть свет.

— Мать под горой? — Данила услышал тихое «ага» в ответ. — А эта белая зверюга кто?

— Это её верная кобылица, — пояснил Виктор. — Мать не может разродиться мной. За неё меня носит лошадка. Но она очень старая, знаешь. И мать — тоже. Им всё тяжелее со мной возиться.

Каменный коридор вывел их в большой грот. На стенах поблескивал лёд — мистическим нутряным сиянием. Левую половину грота затопило. Тёмная вода стояла неподвижно, заметная только по бирюзовым бликам на смолистой поверхности.

Витя потянул Данилу к озеру.

— Зайди в воду, — предложил ему мальчик. — Она не такая холодная, как можно подумать. Зато смоет всё лишнее.

«Почему бы и нет, — пронеслось у Данилы в голове. — Это явно не Обкан из справочника спелеологии. Может, я действительно умер, как и Витя, и это мой катарсис?» Он выпустил руку мальчика и шагнул в воду.

Шаг, другой — озеро и правда совсем не холодило. Он даже не чувствовал, как вода затекает в ботинки, как тяжелеет ткань. Данила не удивился.

Когда глубина стала ему по пояс, бирюзовые отблески вспыхнули алым. Вода, густая и непрозрачная, оседала на руках липкой плёнкой. Данилу прошибла крупная дрожь. Пальцы наткнулись на промокший свёрток, болезненно знакомый на ощупь. Он знал, что если развернуть старое полотенце, он наткнётся на что-то невыносимое, невозможное, нестерпимое: маленький комочек плоти — от его плоти, с кровью — от его крови. Именно его.

— Знаешь, как это было?

Витин голос доносился со всех сторон. Вдали зазвенели монетки-шелеги и детский смех.

— Я чувствовал тепло. Что-то успокаивающе пульсировало прямо надо мной.

Кровь вокруг Данилы тоже теплела. Её уровень поднимался всё выше, будто наступило внезапное половодье. Так Волга разлилась в тот день, когда он бросил в неё треклятый свёрток.

— Потом кто-то закричал, так громко, так страшно. Закричал что-то обо мне. Я не мог понять, но чувствовал через биение.

Кровь поднялась под горло. Данила забыл, как дышать. Тёплая липкая жидкость пролилась под одежду, пропитала кожу.

— Когда я осознал, что не нужен, та пульсирующая штука заколотилась, как оса в паутине. Меня сразу скрутило и рвануло куда-то. Это очень больно и не очень быстро.

Лёд на стенах вспыхнул, озарив сухую часть пещеры. Виктор стоял неподвижно, тёмно-красная фигура в карминном ореоле. Под прозрачной кожей отчётливо переливалась каждая мышца на его теле, каждый сосуд. За спиной у мальчика поднималась исполинская багровая тень — женский силуэт в головном уборе с подвесками из монет. Данила взмахнул руками в последней попытке выплыть из кровавого озера.

— Смерти нет, пока ты помнишь обо мне, отец.

Что-то схватило его за ноги, и Данила прекратил барахтаться. Кровь залила глаза, забилась в уши, заполнила железистым ароматом ноздри и рот.
Его скрутило, выжало, как мокрую тряпку, и понесло во мрак под младенческий хохот и звон шелегов.

***

— Да вон он, даже до второго грота не дополз!

Местные в Шелехмети забили тревогу не сразу. Ну, пропал чужак, да и пёс с ним. Чёрт дёрнул кого-то из местных проехать на велосипеде, оставленном Данилой, мимо проката — там узнали пропажу. Упустив велосипед, наездник потребовал вернуть залог. Только тогда сообщили спасателям — в залог Данила оставлял паспорт.

Данилу вытащили кое-как. Пальцы у него свело судорогой на куске окровавленного полотенца. На нём самом, правда, были только мелкие ссадины — чья же кровь на тряпке? Загадка.

Оба его фонаря нашли, разбитый налобный, отколовшийся с каски, и большой ручной. Ручной лежал возле его левой ноги. Как Данила умудрился его оставить у себя под ногами, он объяснить не мог. Он вообще только плакал и причитал: «Сынок, сына», иногда кричал от боли. Больше не говорил ни слова.

Врач в психдиспансере сразу понял, почему взрослый мужчина не нашёл ни фонарь, ни выход из Обкана. Данила полностью ослеп, навеки оставшись в подземной мгле. Его определили в стационар психиатрической больницы. Никакие успокоительные и обезболивающие на него толком не действовали, и он частенько оставался голодным из-за приступов.

Ни спасатели, ни жители Шелехмети не стали упоминать находку при безумце: пару старинных подвесок с монетками-шелегами, или, как произносили мордва-мокша, шелехами. Каждый слышал в их звоне что-то своё, но никто не хотел видеть этот экспонат в музее.

***

Ныне призраки под горой Ош-Пандо-Нерь знатную играют свадьбу — нашли Шелех-матери жениха. Сидит он в кровавом саване на пиру — один живой среди мёртвых, один скорбный среди радостных.

Отпразднуют владыки Жигулёвских гор, засияет над Волгой одинокий луч и нырнёт в её воды. Долго живые будут гадать, что за свет, да не догадаются: так духи принимают в свои чертоги новую жертву.

И опять уснёт уставшая Шелех-мать. В новый путь отправится её дитя.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 5
    3
    103

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.