Шелех, часть 1

У царицы Анки губы алее мака и стать волжского коршуна. Правит царица твёрдою рукою на горе Ош-Пандо-Нерь и чествует купцов иноземных ради процветания своего народа. Анка-потяй — что значит «сестра», покровительница волжской мордвы-мокша, великая и прекрасная, гордая и суровая.

Повзрослела Анка-потяй, стала зваться Шелех-мать. У царицы Шелех много детей, да не все кровные, и не каждый — живой. Умна и справедлива великая царица, а ведь тоже человек. Как ни городи крепостей, как ни встречай гостей, как ни наставляй людей — и в пшенице сор бывает, а в царице — изъян. Не хотела Анка молодость отпускать, красоту губить, вот и выпила ведьмин отвар, как решила, что понесла.

И сразу же пожалела. Состарилась Анка-Шелех от ведьминого зелья вмиг, а вместе с ней и земля её. Презрела и Волга грешную царицу, когда пришли враги: не потопила злодеев, не потушила пожар в жилищах мокша, не отвернула беды. Взмолилась Шелех: «Пусть хоть память о моем народе спасётся! Вечной матерью останусь этим землям и дитю своему нерождённому!»
Сжалилась гора Ош-Пандо-Нерь, приняла царицу в свои чертоги, да врагов не допустила.

Спит Шелех-мать под горой. Спит и её дитя.

***

До Шелехмети Данила добрался легко. До Рождествено на пароме, там на велосипеде. Раздал заодно по маленьким деревням материальную помощь от приютов: тёплые вещи, консервы, подгузники. Он всегда так делал, если ехал в область. Захватить с собой несколько пакетов, собранных разными городскими организациями, — несложно. И как-то спокойнее потом под землю лезть.

Поспрашивал местных про пещеру Обкан — неохотно, но показали.

— Лезете, куда не просють, — бурчал древний дед, пока Данила отмечал себе маршрут в навигаторе, — потом греха не оберёсся!

— Алексей Борисыч, хорош ворчать, — одёрнул деда сосед, тот, что рассказал про пещеру и обещал присмотреть за велосипедом. — Только это, покрытия в пещере нет, сам понимаешь. Сотового-то. Тут-то ловит кое-как...

Данила кивнул. Не страшно — мать он предупредил, что будет денёк без связи, а больше никому до него дела нет. Во всяком случае, с тех пор, как развёлся с Асей. «Чуть не позвонил ей по привычке ведь. Может, надо было всё-таки согласиться детей завести, — вертелось в голове у Данила, пока житель Шелехмети тараторил про связь, интернет и пещеры. — Всё-таки тридцать восемь почти. А я всё трясусь, как пацан».

— И вот тут трещина такая небольшая, запомнил? — местный явно ждал внятного ответа.

— Да, спасибо, — кивнул Данила.— Хряпни хоть на дорожку, — опять заворчал дед. — Для храбрости.— Я не пью, — отказался Данила. — Ну всё, я пойду. Ещё раз спасибо за подсказки.

Обкан он нашёл легко. Для шкуродёрного лаза в пещеру Данила оказался малость крупноват, но в такие места он шёл не впервые. Забрался верхней частью тела, выдохнул и ввинтился в недра горы.

Грот встретил его привычными запахами: сырость, известь — почти как мокрая пыль — и едва уловимый дух камня, солоноватый, бездушно-мертвенный. Даниле повезло: лето выдалось сухое, и он мог пройти и в другие гроты, обычно затопленные.

Он повёл фонариком, высветил проход в следующий каменный пузырь. Двинулся не торопясь, удовлетворенно вслушиваясь в томную, гулкую подземную тишину.

Этот грот превосходил размерами предыдущий, — Данила понял это по эху — но темнота клубилась так густо, что конус света от фонарика казался уже обычного. Жалкая мерцающая щепка в океане мрака. Примерно так же Данила чувствовал себя на последнем курсе университета: полный амбиций и оптимизма юрист, готовый отстаивать закон всеми силами. Вот только его свет поглотила не тьма, а серость, бесконечный ряд одинаково никаких будней.
Здорово было иногда погрузиться из такого ничто в плотную, осязаемую черноту пещер. Земные недра вели себя честнее, чем люди. В них всегда заведомо нужно ждать подвоха. С себе подобными же часто теряешь бдительность.

В следующий грот пришлось лезть тоже с трудом — не так узко, как на входе, но всё равно в полный рост не вытянешься. Данила постоянно стукался шлемом, задевал локтями и коленями выступы на стенках лаза и шипел от боли. Шипение подхватывало эхо, и приходилось напоминать себе, что никто за ним не идёт.

«Вроде оделся, как положено, а ощущение, будто голым ползу... Зря полез один опять, — привычно досадовал он. — Сколько раз вот так нервничал и зарекался!» Знакомые, правда, не спешили ползать с Данилой по пещерам, где темно, сыро и грязно. Чем хуже пляж, боулинг, ресторан? «В сущности — ничем, — вздыхал про себя Данила. — Кроме того, что мне за двадцать минут становится скучно, и я напиваюсь вдрызг. Потому ведь и завязал...»

— А-а-у-у-у! — раздалось впереди. Следом послышался заливистый детский смех.

Данила вскрикнул и дёрнулся. Локоть попал нервом прямо в выступ, запястье чиркнуло по шершавому краю, и Данила выронил большой фонарь, оставшись с мелким налобным. Пошарил дрожащими руками вокруг и понял, что дополз до выхода в грот, приподнятого над полом — вот почему фонарик так жалобно звякнул.

Данила выбрался из лаза, потирая ушибленные места. От эха подкашивались ноги. «Это ветер так? — засомневался он. — Вряд ли кто-то ещё полез...» Данила никак не мог понять, он ли так громко топнул, спрыгивая в грот, или ему чудились чужие шаги.

Света от налобного фонарика не хватило, чтобы отыскать потерянный. Данила посветил себе еще телефоном, но возле лаза ничего не нашёл. Шагнул дальше — мало ли, мог и откатиться...

Новый визгливый смех взрезал пространство. Уши заложило. Голова закружилась. Данила попытался опуститься на четвереньки, не удержал равновесие и упал.

***

Очнулся Данила в кромешной тьме. Руками нащупал налобный фонарик — тот разбился. Телефон нашарить не удалось. «Хватит на сегодня, — решил он. — Может, местные надумали припугнуть, чтоб никто не лазал под Жигулями лишний раз. Если на ощупь, потихоньку — авось повезёт... доберусь».
Тело болело и не слушалось. От попытки встать в полный рост внутренности наперегонки стремились наружу. Пришлось ползти.

Данила не знал, сколько времени он так провёл. Всё никак не удавалось нащупать проклятый лаз, только более широкий проход — явно не тот, что вёл обратно. Но камень возле него казался ровнее, и Данила привалился к стенке прохода, чтобы отдохнуть. Он весь покрылся липким вонючим потом. «С Асей бы такого не случилось, — подумалось Даниле. — Никуда не ходит одна, даже в туалет с подружкой. А я дурак».

С бывшей женой он познакомился у друга на свадьбе. До этого Данила несколько лет не решался встречаться с девушками, перебивался случайными связями — и страшно от этого устал. Ася не торопила, не спрашивала, куда ведут их отношения. Потому он и женился. Несколько лет всё было хорошо, пока не зашёл разговор о детях. Детей Данила вообще любил. Но растить своих...
Прямо над головой снова раздался тонкий детский смех — так хохочут младенцы, когда их целует мать. В пещерном мраке этот звук обрастал жутью, как заброшенный дом — бахромой паутины. И напоминал Даниле о том, что он больше всего на свете хотел забыть.

Ту девушку он встретил задолго до того, как женился на Асе. Её звали Машей. Но Даниле больше нравилось говорить — Мари. В тонкой, почти прозрачной шатенке едва ли возможно было распознать колхозницу из Похвистнево. Сокурсницы думали, что она одевается у какого-то классного модельера и не говорит, у кого. Данила знал, что ее мама обшивает полсела, за что иногда получает оплату дорогой тканью. Женщина с золотыми руками — городские ателье за неё передрались бы. Но Мари с матерью ухаживали по очереди за старым дедушкой и не могли ни перевезти его, ни оставить одного.
На выходные Маша уезжала домой, чтобы сменить мать. Данила по молодости злился, рвался забрать её в город, к себе. У него почти получилось, когда Мари забеременела. Мать уговаривала ее рожать в Самаре, где есть хорошие врачи. Данила просил не рожать вовсе.

«Сейчас моему сыну исполнилось бы лет тринадцать, — содрогнулся он от очередного младенческого смешка. — И я бы никогда не женился на Асе. И не развелся бы».

Маша хотела рожать — даже в крупных поселках люди оставались набожными и аборты осуждали. Вчерашний студент Данила не представлял себе, как прокормить жену и ребенка. От мысли, что придется переехать к теще в Похвистнево, его скручивало приступом бессильной ярости. Он волей-неволей вымещал её на хрупкой безропотной Мари.

— Я не хочу провести свою молодость в деревне, среди пелёнок и навоза! — орал Данила. — Это не жизнь!

— Я иначе не могу, — неизменно отвечала Маша, утирая слёзы рукавом. — Я ребёнка не брошу. И уж тем более не убью. Уходи от нас, если невмоготу. Мы с мамой уж как-нибудь...

Дитя наливалось её жизненными соками, а она иссыхала на скудном питании, в нервотрёпке от сессии, под выходками испуганного ответственностью Данила.
«Это было так давно, — он всё пытался отогнать тоскливые мысли и встать. Даниле и так казалось, что на плечи давит вся Ош-Пандо-Нерь, а теперь ещё и притопывает сверху старая грызущая боль, поливает больное сердце подземным жаром. — Я такого больше не допущу. Чёрт, я ведь и не допустил, сбежал. Несмотря на то, что с Асей всё могло быть иначе».

Последнюю мысль заглушил новый взрыв детского хохота — искаженного лабиринтом эха, утробного, просевшего в басы. Так мог смеяться дьявол, будь он ребёнком.

Так смеялась над нежеланием растить детей судьба в тот день, когда Данила нашёл свою ненаглядную Мари без сознания, перепачканную собственной кровью. Сразу после их телефонного разговора, в котором пьяный Данила вопил: «Мне что в Похвистнево, что под поезд броситься! Слышишь, я уже на вокзале!»

Выкидыш. Вот и конец всем разногласиям. Данила пустотелой сомнамбулой убирался в её комнате. Нерождённого младенца — крохотный невнятный комок — он не глядя завернул в первое, что подвернулось под руку. Молодой, глупый, Данила так запаниковал, что не придумал ничего лучше, чем скинуть промокший свёрток в Волгу.

Самому себе он так и не признался, что втайне надеялся на такой исход. Потому и изводил беременную несостоявшуюся жену скандалами, пьянством, требовал близости поздней ночью, когда она больше всего хотела спать, — и брал нарочито отстранённо, наспех.

На этом закончилось всё. И волнения из-за нищенского будущего, и злость. И Мари тоже закончилась. Данилу она больше видеть не хотела, ни с кем не разговаривала. Кое-как закончила университет и вернулась к маме в деревню, даже не пытаясь получить работу в городе, как хотела когда-то.

В самом деле, Даниле было бы проще пронести Жигули в Монголию, чем эти воспоминания — по жизни.

Он свернулся на камне у прохода в более глубокий грот. Захлебывающийся демоническими всхлипами смех всё глубже впечатывал его в леденящий пол.


В какой-то момент смех наконец начал стихать. Но стоило ему отползти от ведущего вглубь горы хода, как незримый младенец с новой силой заливался инфернальным хохотом.

Данила наконец понял послание. Он повернул к гладкому каменному рукаву, и силы тут же вернулись. Не отрывая рук от стены, Данила двинулся к сердцу пещеры Обкан.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 7
    5
    109

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • udaff

    Пока здорово. Пошёл читать вторую часть

  • 1609

    Прям ничего.

    Шелехов город есть еще такой, городишка металлургов. Иркутская область

  • alisa_lokalova
    Алиса Локалова 15.11.2023 в 18:07

    Нинель Цуппербилль 

    Спасибо)

    Интересно, какая этимология у названия Шелехов) 

  • max_kishkel
    Макс Кишкель 14.11.2023 в 09:37

    Странно, что Данилу никто (даже гугл) не предупредил о нечистой в этих пещерах. Ну, и киношность эта детская. Они или смеются, или мычат "HELP". 

  • alisa_lokalova
    Алиса Локалова 15.11.2023 в 18:07

    Макс Кишкель 

    Гугл - известный источник предостережений, да, просто Данила не очень умный и мистификациям не поверил :) что поделать, такой герой, тоже киношный

  • petrop

    "У царицы Анки губы алее мака и стать волжского коршуна"

    И это ещё вы не видели её задницу. Такой заднице позавидует любой осенний тарбаган из найманской степи!

  • alisa_lokalova
    Алиса Локалова 15.11.2023 в 18:04

    Евгений Петропавловский 

    У мордовок знатые зады, это знает каждый волжанин!