Скрылёк да ломтики (коротоши для октябрят)
* * *
Припёрся ко мне приятель да раззнакомец. Чаи гонять. И уставился в мой плейлист, обложки альбомов рассматривать. Всё бы ничего: ребятишки из t. A. T. u, сильно неодетая SHIRRA, сильно одетая Адель, обсаженные электронщики, угрюмый Бледный. Но попались ему какие-то максимально металлические пацаны. Волосаты, отчаянно гримированы, изрезаны.
— Вот, что это за хуйня! — огорчился приятель да раззнакомец. — По четырнадцать лет им что ли!
— Ну, когда они зачинали свой бесславный металлический путь, то где-то так и было...
— Щас же им, сукам, не по четырнадцать, а по сорок поди!
— И что им? В камуфляжных куртках выступать? В шапках «Лыжня 89»? Вон, slipknot включи, полегчает.
— Дак они ж в масках каких-то уебанских! — держится за сердце приятель да раззнакомец.
— Зато в робах. Попели и на вагоны. Разгружать.
Пуэр пошёл нервно. Его горчинка больше раздражала, нежели выполняла эстетские запросы интеллектуальной голодрани.
* * *
Сюзанна Кейсен терзает Microsoft Word. Поспешные смыслы выкладывая из алфавита. По «ящику» Кейсен — фоном — коварствует «Битлджус», склоняя к сожительству девочку готической красоты.
В экранизации поспешных смыслов Кейсен эта девочка будет страшно курить, и курить, и курить. После того, как гонзо-пират променяет её на вино. После того как страшно прокурит монотонно-ночное такси. На правах, конечно, таксиста. На, само собой, условиях рок-звезды. После того как бессмертный Олдмен вдоволь попьёт её крови. После того как безжалостный Жан-Пьер Жёне поручит ей умертвить лейтенанта Рипли. Но перед тем, как Бет Макинтайр искромсает своё лицо пилочкой для ногтей. Но перед тем, как Уилл Байерс исчезнет из собственного сарая.
Кейсен встаёт из-за рабочего стола и идёт делать себе кофе. Ей 73 года. Девочке готической красоты — 52.
* * *
Удумал дед помирать. Как и положено всякому деду. Попрощался с бурёнкой. Пса погладил. Старухе кивнул со значением. Мол, дальше сама, мать, тащи. Возлёг. Ждёт.
Внук приехал. Каникулы, речка, молоко парное. Привёз с собой PlayStation. Прихватил. Взял. Чтобы от пульса цивилизации не отстать за каникулы в глухой деревне. Запереживал за деда: любил старика.
— Давай, дед, научу тебя в приставку играть. В про войну, — предложил внук.
— С гитлеровцами? — отвлёкся от умирания дед.
— С ними родимыми! — прикрикнул внук.
И научил. Дед поначалу полулёг, потом полусел. А потом и закурил взволнованно.
— Ты посмотри, сука... Как настоящие.
— Помирать собирался, а нашлось дело — каков жених — ожил, — ворчала счастливая старуха.
И радостно заводила тесто. Пирожки, лепёшки. Хорошо с парным молоком-то.
* * *
Стояли мы как-то с приятелем да раззнакомцем на возвышении холмического характера и вглядывались в беспокойство озерных волн. Стылый ветер проникал в наши худые клифточки, вороты встали колом, а выражения лиц были кислы. Будто бы у нас имелось в достатке лимона, а текилы не было совершенно. Её и не было. Ничего не было. Ветер и искаженные рожи. И, вот, иронично взвесив нашу мимику, вспомнили мы знаменитый мем из фильма «Остров проклятых». А потом и сам фильм. Самые лакомые его «куски».
А потом пошла фантазия. А вдруг! А если! А, например! А, представь, что никакие мы не приятели друг другу, а обреченные пациенты желтого учреждения. А лечащий наш врач отошел за раскидистый тополёк, «до ветру». И так моего приятеля эта шизофреническая импровизация ошеломила, что стал он бледен, а на уголках губ выступила болезненная «пена дней». Он завис, он забегал глазами, он засомневался в правдоподобности происходящего. Лишь природная закалка выдернула его из излишек мыслительного процесса.
— Нет! — отрезал он. — Нихуя. Я здоров, и не нахожусь в психопатологических иллюзиях. Будь это так, то обстановка вокруг была более динамичной, увлекательной. А тут, вокруг, не происходит ничего. Никогда. Это не мир сумасшедшего, а, скорее, посмертие какое-то. Есть ли душевнобольному смысл выстраивать свою, вымышленную реальность, если он уже в ней?
— Что лучше? Жить зверем или... — начал было цитировать я культовую реплику.
— Ой, к херам! Идем лучше смотреть наличие подберезовиков.
Тут, из-за раскидистого тополька, вернулся наш лечащий врач, и мы отправились на процедуры. Ну, и смотреть наличие подберезовиков.
* * *
Переписчик ревизской сказки Прибауткин и воскресный дьякон Христопродавцев погрязли на вдребезги размытом перекрестке по самые оси. И не разъехаться, и побеседовать не о чем, пока смурные возницы клянут дороги и судьбу. Обоюдно решили — в «гляделки»!
Пучили друг на друга шарёнки, запечатлевали на лицах непримиримую неприязнь, корчились. А когда пришло время трогаться в разные стороны, не выдержал дьякон:
— Твой уд супротив моего — мальчишка!
— Смотрите, батюшка, как бы в укор вашим речам небеса не разразились гневом, — брызнул ядом Прибауткин.
— Будь покоен, сын мой! По мне гнев не угодит!
— Не самонадеянно ли, батюшка?
— Ни боже мой, сын мой!
— Да заткнитесь вы, нахуй, оба, пока я вас тут в луже не притопил! — осерчал возница Христопродавцева.
На том и сошлись.
* * *
Если бы я был персонажиком какого-нибудь слишком авторского кино (это когда там совершенно ничего не происходит), то...
Я бы жил в маленьком городишке в две улицы, без прохожих и всегда бы ездил на велосипеде в кинотеатр. Каждые десять минут фильма, меня бы показывали в, естественно, безлюдном кинозале, как я смотрю «Dead Man» Джармуша, окутанный безжалостно атмосферным саундтреком Нила Янга. А потом бы, в финале...
А ничего бы в финале. Ведь это было бы слишком авторское кино. Я бы произнес (впервые, за всю картину), что-нибудь типа: «Пошел дождь. Я вновь никак этим не воспользовался». И, динь-дилинь, уехал бы в титры.