Хрущевки как символ (ч. 2)

Не знаю, сколько мы так сидели, но наше блаженное ничегонеделание было прервано решительным стуком по батареям откуда-то сверху. 

— Бездна к бездне взывает, — почему-то довольно сказала мама и поднялась. — Пошли на третий этаж, я запомнила, что там горел свет. 

Мы поднялись на этаж выше, а там нас уже ждал маленький мужичок с небольшим устройством в руке. Из устройства торчала короткая антенна, а из динамика шло неразборчивое бормотание. 

— Здравствуйте, соседи, — сказал мужичок. — Я Савелий. Давайте я вас быстро введу в курс дела. 

— Обязательно введите, — кивнула мама. — Можно даже медленно, с подробностями. 

Бормотание из устройства стало громче, но я все равно не разобрал ни слова. Савелий же, напротив, явно что-то услышал и распознал в бормотании такое, от чего лицо у него просветлело. 

— Всего-то нужно с человека по пять белых крышечек и по три синих. Это, согласитесь, ерунда. 

— Безусловно, — подтвердила мама. — Только хотелось бы знать, что за крышечки и как они выглядят? 

Мужичок покрепче вцепился в устройство и замерцал. Мерцал он не так, как тот толсто-худой мужик, которого я встретил в самом начале. Не так, как мерцали мамины волосы. Он просто пропадал на несколько секунд, а потом заново проявлялся. 

— На крышечках стоит наше с вами благополучие, — наконец, более-менее стабилизировавшись, проговорил мужичок. — Без крышечек нам пиздец. 

Мама неодобрительно посмотрела на него, но промолчала. Видимо, она решила, что главный пиздец уже с нами произошел, поэтому его можно добавить в вокабуляр. 

— Теперь все понятно, — сказала мама. — Так бы сразу и сказали. До новых встреч! Мы пошли за крышечками. 

Савелий захлопнул перед нами дверь, но перед этим успел погрозить пальцем. 

 

Спускались на улицу мы молча. Судя по всему, здесь всегда царили мягкие сумерки, потому что за все прошедшее время в освещенности ровным счетом ничего не изменилось. 

Мы стояли возле подъезда, когда к нам подошла женщина средних лет с собакой на поводке. Женщина была маленькой, кругленькой и очень реальной, зато собака постоянно менялась — из лохматой таксы в огромную дворнягу и наоборот. 

— Вы за крышечками вышли, да? — дружелюбно спросила женщина, взявшись за ручку входной двери. — На этой улице крышечек больше нет. Мы с Крепышом все собрали. Он у меня отлично их умеет находить. 

— А покажите нам, пожалуйста, хоть один экземпляр, — попросила мама. — Синий или белый. Без разницы. Просто для того, чтобы мы понимали, что именно искать. 

— Крышечки как крышечки, — отрезала женщина, нахмурившись. — И Крепыша у меня не просите, не дам. Сами ищите. 

Мы проводили ее взглядом, а потом посмотрели друг на друга. 

— Пошли, крепыш, — сказала мне мама. — Прогуляемся немного, подумаем, крышечки поищем. 

 

Мы гуляли довольно долго. Заходили в дома, открывали первые попавшиеся двери. Везде было одно и тоже — голые стены, тусклые лампочки, полное отсутствие любой мебели. 

Один только раз мы наткнулись на квартиру, которая была похожа на жилую. На кухне стояла табуретка. В единственной комнате на стене висел гобелен с медведями в лесу. 

Гобелен меня околдовал. Он был такой уютный и напоминающий о старой жизни, о каникулах, проведенных у бабушки на даче, что я уже открыл рот, чтобы попросить у мамы разрешения забрать его с собой. 

— Если нравится, то берите. 

Я повернулся на звук голоса и увидел пожилого лысого мужчину с очень красивыми седыми усами. Он улыбнулся нам с мамой, и усы смешно подскочили наверх. 

Мама извинилась за вторжение, но мужчина мило отмахнулся, мол, было бы за что извиняться. Потом мама спросила, в курсе ли мужчина, как здесь появляются вещи. Мужчина ответил, что не в курсе, а сам он эти вещи нашел на лестничной площадке в одном из домов. Мама сказала: «Ах вот как», мужчина ответил: «И не говорите, сплошные загадки», а потом принялся снимать гобелен со стены. 

Он свернул его в трубочку и протянул его мне. 

Я уже почти взял его, но мама сжала мне плечо. 

— Если вы не возражаете, — сказала она, — мы попозже зайдем. На обратном пути. Нам сейчас за крышечками надо, а с гобеленом таскаться будет неудобно. 

Мужчина перестал совать гобелен мне в руки и снова смешно вздернул усы в улыбке. 

— Конечно, — сказал он. — Крышечки — это святое. Буду вас ждать. Если вы придете, а меня здесь не будет, смело берите все, что приглянется. 

Мужчина подмигнул мне, как будто подал тайный знак, значение которого я должен был, как сообщник, знать. 

— Хороший мужчина, — сказал я, когда мы снова оказались на улице. — Добрый. И гобелен этот с мишками ужасно славный. Прямо не могу. 

— То-то и оно, — невпопад сказала мама. — Это и подозрительно. Сколько мы за все время успели посторонних вещей увидеть? Только радиоприемник у Савелия, за который он держался, как за самое дорогое. Крепыша у соседки, которого она оттаскивала от нас, чтобы мы его не погладили. И вот эти табуретки-гобелены. Все. Можно сделать вывод, что вещи здесь крайне редки. С чего такая щедрость? Еще меня смутило, как ты к этим мишкам кинулся. В детстве тебя эти мишки пугали. Ты терпеть не мог спать на кровати под таким же гобеленом. Надо думать дальше, Илюша. Наблюдать. 

— Крепыш — это не вещь, — вяло возразил я, но в основном я был с ней согласен. 

Чем больше мы бродили, тем сильнее я мерз. Меня утомляли одинаковые дома, безлюдные сумеречные улицы и непонимание того, что мы с мамой делаем. Крышечки мы точно не искали, а нового пиздеца мне не хотелось. 

Чтобы не беспокоиться о нем, я задавался разными вопросами. Почему тут так мало людей, если каждую секунду их умирает огромное количество? Неужели существует миллиард посмертий, по которым распределяют людей, чтобы они не слишком мешали друг другу? А чему тут можно помешать? Искать крышечки? 

Крышечки снова вернули меня к мыслям о пиздеце, и я бессильно опустился прямо на асфальт. 

— Я тут полежу немножко, — сказал я. — Знаешь, надо было гобелен брать, я бы сейчас им прикрылся. 

Мама подняла меня на руки и понесла. Надо мной мерно качалось странное небо, затянутое золотистой хмарью. В ее руках мне снова стало тепло, и проклятый гобелен с крышечками уже не мучали меня. 

Сколько раз при жизни она носила меня из кровати в туалет. Как мне было стыдно, неловко, как я злился на себя. 

— Прости меня, мам, — сказал я. 

— За что? 

Я промолчал. Возможно потому, что уже поздно было просить прощения и называть пиздец пиздецом, раз ничего уже не изменить. 

Мама отнесла меня в ту квартиру, которую я уже называл домом. Мама, как и прежде, села рядом со мной, и снова все было хорошо. 

Мне даже разговаривать не хотелось особенно. 

Когда в комнату влетел Савелий с владелицей Крепыша, я тоже не слишком удивился. 

— Где крышечки? — без всяких прелюдий начал Савелий. 

— Не нашли, — спокойно ответила мама. — Крепыш все месторождения опустошил. 

Радио в руке Савелия разоралось. Соседка от ужаса принялась бегать по комнате кругами, а за ней с веселым лаем скакал Крепыш — то ли такса, то ли дворняга. 

— Слушайте, — с искаженным лицом проговорил Савелий, подойдя к нам поближе. — Слушайте, что вы натворили. 

В том, что изрыгало радио, я не мог разобрать ни слова. Мама слушала с интересом, наклонив голову к плечу. 

— Переведете? — спросила она. — Я лично ничего не понимаю. 

Савелий обомлел и замерцал. Да так, что я отвернулся. Каждый раз, когда он пропадал, мне казалось, что на его месте возникало что-то, на что смотреть было нельзя. 

— Нам хана, — жалобно сказал Савелий. — Окончательная хана. А ведь всего-то надо было найти по пять белых крышечек и по три синих на человека. 

— Ну хорошо, давайте подождем, — добродушно сказала мама. — Вы, Савелий и уважаемая собаковладелица, присаживайтесь. Вместе пиздеца ждать веселее. 

Савелий с соседкой послушно уселись на пол и принялись ждать. Радио замолчало, и как Савелий не крутил колесико на нем, больше не издало ни звука. 

Так мы просидели достаточно долго, пока Крепыш не потянул хозяйку на выход. 

— Наверное, я тоже пойду, — неуверенно сказал Савелий. 

— Идите, — сказала мама. — Приемник только не забудьте. 

Савелий взял приемник за антенну и вышел вслед за соседкой. Он больше не мерцал и выглядел так, как будто только что узнал о предательстве лучшего друга. 

— Потихоньку складывается картина, — обратилась ко мне мама. — Мозаика из крышечек. Белых и синих. 

*** 

В следующую вылазку мама отправилась одна, потому что боялась, что я опять найду какой-нибудь гобелен и она не успеет меня остановить. 

Без нее было зябко. Я поднялся на третий этаж к Савелию, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. 

Савелия в квартире не было, зато рядом с дверью стоял притихший радиоприемник. Я сел на корточки и внимательно его осмотрел. Корпус у него был черный, а динамик серебристый. От металла шло вполне ощутимое тепло, и я сам не заметил, как взял приемник в руки и прижался к нему щекой. 

— Все будет хорошо, — тихонько шепнуло мне ухо радио. — Помнишь, как в детстве ты загадывал, что если угадаешь количество шагов до какого-то объекта, тогда желание твое исполнится? 

Конечно, я помнил. Когда мне было четыре, я услышал рассказ о том, как кто-то умер во сне. Лег спать совершенно здоровым, а поутру просто не встал. 

Несколько недель я просыпался первым, прибегал в родительскую спальню и слушал, дышат ли они. Мама спала очень тихо, и мне периодически казалось, что она совсем перестала дышать. Тогда я придумал вот эту игру в шаги. Я прикидывал, сколько шагов до комода или стенки, и загадывал, что если я угадаю, то мама проснется. Разумеется, я мухлевал. Я делал шаги то очень маленькими, то буквально прыгал. Главное, что мое желание всегда исполнялось. Мама просыпалась. 

— Сколько шагов отсюда до двери вашей квартиры? Подумай, не торопись, — сказало мне радио, и я принялся думать. 

Ошибиться было нельзя, потому что если я не угадаю, то все будет очень плохо. 

 

Мама нашла меня у двери Савелия. Я так никуда и не пошел, высчитывая количество шагов. 

Я сидел, прижав приемник к щеке, потому что он был единственным источником тепла. 

— Тоже крышечки пойдешь собирать? — спросила у меня мама. 

— Нет, я шаги считаю, — ответил я. — Если угадаю, то все будет чудесно. Возможно, мы даже с тобой попадем в рай. Или переродимся в маму и сына, но совершенно здоровых. Ты будешь всегда просыпаться по утрам, а я не попаду в больницу. 

— Это было бы здорово, — сказала мама. — Думаю, что шагов должно быть пятьдесят шесть. Я же тоже могу гадать? 

— Мама может гадать? — спросил я у радио. 

— Может, — дал добро голос из динамика. 

Мама оказалась очень плоха в угадывании количества шагов. Их оказалось двадцать девять. Я просил ее как-то семенить, но мама семенить отказывалась. 

Радио кричало на меня. Я пытался заткнуть уши, но ничего не помогало. Мама завела меня в комнату, и я встал у окна, чтобы антенна лучше ловила. 

— Ладно, — уже спокойнее сказал голос сквозь помехи. — Сколько шагов от стены до стены? Если ты угадаешь, то дело можно поправить. 

— Режим «Большое ухо», — сказала мама. — Прием. 

Меня снова отбросило в самое раннее детство. Мы с мамой тогда пришли к соглашению, что детям очень полезно беситься, орать и бегать по улице, как не в себя, но если вдруг маме нужно будет мне сказать что-то очень важное, она произнесет кодовую фразу. Я же должен буду немедленно остановиться и выслушать ее самым внимательным образом. 

Я опустил руку с приемником и посмотрел на маму. 

— Я поняла, что такое здешние вещи. Это идеи. Установки. Радиоприемник Савелия — это идея о том, что выполнение каких-то ритуалов поможет защититься от чего-то плохого. Или, наоборот, исполнить какое-то желание. 

Слова проникали в меня с трудом, но договоренность о режиме «Большое ухо» была сильнее. Я продолжал слушать. 

— Табуретка того усача — это идея о том, что любой ресурс ограничен. Если кто-то получил что-то ценное, то это означает, что ты этого уже не получишь. Рождается в семье младший ребенок, значит, на старшего уже любви не хватит. Если жена разговаривает по телефону с подругой, то она отнимает свое внимание у мужа. Если на работе кого-то повысили, то это означает, что повышение отняли у тебя. 

— А гобелен? — спросил я, пытаясь не отвлекаться на призывы радио. 

— Гобелен — это вообще жутко вредоносная идея. Она о том, что просто так никого не любят. Любят хороших, полезных, тихих, исполнительных, тех, кто лучше всех в каком-то деле. Любовь нужно заслужить. Усач вообще интересным типом оказался. Он пришел к тому же выводу, что и я, поэтому получил относительную свободу от своих идей и может не таскать их повсюду с собой, но окончательно расстаться с ними не смог. Поэтому он решил, что идею нужно просто передать кому-то другому. Тебе вот хотел гобелен передать, потому что понял — тебе эта идея может быть близка. 

Радиоголос продолжал говорить мне что-то о шагах, но меня отвлекла гораздо более важная мысль. Мне казалось, что я вот-вот схвачу ее за хвост, но она ускользала. 

— Сколько шагов до стенки? — ввинтился мне в ухо чужой голос. 

— Два, — сказал я. — Два великанских шага. 

Я поставил приемник на пол и шагнул сначала один раз, а потом и второй. До стены осталось еще больше половины. 

— Увы, — сказало радио. — Никаких вам с мамой совместных перерождений. С другой стороны, по кухне ты еще не ходил. 

— Ты Савелию обещало, что нам всем пиздец настанет, если мы крышечки не принесем, — укоризненно сказал я. — Наврало, конечно. Что хоть за крышечки-то? 

Радио что-то булькнуло, но я уже не разобрал слов. Наверное, там было про белое и синее. 

*** 

Мы шагали с мамой по уже знакомому мне маршруту, и она все говорила и говорила, как будто боялась, что потом времени уже совсем не останется. 

Она говорила мне о том, что некоторые идеи кажутся нам невероятно привлекательным. Мы с радостью хватаемся за них, как за кружку чая после долгой прогулки по зимнему лесу. Они объясняют какой-то частный случай, а мы делаем вывод, что эту же идею можно применить и к общему. Иногда мы принимаем идеи по наследству, иногда бездумно берем их на вооружение, потому что кому-то эта идея позволила добиться своей цели. 

— А иногда нам страшно отказаться от идеи, потому что иначе останется пустота. Холодная сквозящая пустота. Уж лучше крышечки собирать, чем придумывать себе новую несущую конструкцию. 

Мама остановилась и посмотрела на меня. Волосы у нее были длинными, как тогда, когда я только родился. Я вспомнил фотографию, на которой она держит меня на руках, улыбается чуть устало, а я цепляюсь за прядь ее волос. 

Усач был в квартире. 

— Мы за гобеленом, — сказал я. — Пусть у вас будет на одну вещь меньше. Там, глядишь, все раздадите и пойдете дальше. 

Усы не подскочили, потому что усач не стал улыбаться. Он протянул мне гобелен, а я осторожно принял его. 

Затем я развернул его и накинул себе на плечи. 

— Не бойся, мама, — сказал я. — Я уже не так пугаюсь этих мишек. 

Под гобеленом мне стало не просто тепло, а жарко. Только на этот раз жар был не слишком приятным. 

Я понимал, почему люди так тянутся к своим любимым идеям. Почему от них идет такое тепло. Это тепло узнавания и детского ощущения безопасности, когда ребенок соединяет ладони над головой и говорит, что он в домике. 

— Но ведь идеи бывают и хорошими? — проговорил я, пока внутри меня продолжал разгораться жар. 

— Когда ты проверил идею со всех сторон, убедился в том, что она действительно тебе подходит и не заслоняет тебе обзор, тогда она это уже не идея, это уже ценность, на которую можно по-настоящему опереться. Ты не просто принял ее на веру от кого-то, а заново создал ее для себя. 

Впервые раз за все время, что я был здесь, я почувствовал, что боль вернулась. 

— Мама, ты любишь меня? — спросил я. 

Она подняла брови. 

— Сам мне скажи. 

— Любить можно только здоровых, — ответил я. — Больных жалеют. 

 

Мама выглядела грустно, как будто и вправду жалела. 

Я ждал, что она начнет меня переубеждать. Что она найдет самые верные и правильные слова, чтобы убедить меня в том, что любовь ее бесконечна и безусловна. 

Гобелен становился все тяжелее. Он уже почти заставил меня опуститься на пол, но я знал уже, что это ловушка. 

Я вспомнил, что каждый раз, просыпаясь в больнице, я видел ее у своей кровати. Как тогда, в детстве, я караулил ее сон, так она караулила мой. 

Вспомнил я и о том, как она без устали читала простыни форумов, чтобы найти информацию о новом враче или новом препарате. Находила деньги, успокаивала папу, читала мне книги, смешила меня, как будто в ней был неистощимый запас энергии. 

Гобелен почти прекратил источать гнилостный жар, когда мама все-таки нарушила молчание. 

— Я не знаю, что такое любовь. Меня не накрыло нежностью, когда я впервые взяла тебя на руки. Сердце мое не замирало, когда у тебя наступало ухудшение. Наверное, я никого не любила. Ни родителей, ни твоего отца, ни тебя. Такие люди, как я, иногда рождаются. Но когда я приняла решение тебя рожать, то дала обещание, что всегда буду о тебе заботиться. Ты не отвечаешь за мои особенности. 

На этот раз седые усы среагировали. Они опустились. 

Мне же показалось, что пол подо мной провалился и я полетел вниз. 

Усач схватил меня за руку и остановил падение. 

— Ты вправду решил, что мама покончила жизнь самоубийством, чтобы оказаться рядом с тобой в посмертии? — спросил он. 

Мне не хотелось думать, мне хотелось вернуться к старой идее, что мама меня хотя бы жалеет. Что у нее есть хоть какие-то чувства ко мне. Я схватился покрепче за гобелен, но вспомнил Савелия, который так же цеплялся за радиоприемник. 

Сбросив с себя гобелен, я обхватил себя руками, но согреться мне не удавалось. 

— Ты здесь вообще видел кого-то с мамами? 

— С собакой видел, с Крепышом, — ответил я. — Мама ее еще вещью назвала. 

— Она и была вещью, эта собака. В том смысле, что была идеей, с которой носилась ваша соседка. 

Я не стал ловить мысль. Я просто позволил себе открыться, чтобы она сама пришла ко мне. 

Здешняя мама — это тоже Вещь. Идея, которая согревает меня и придает сил сделать то, что я хотел сделать. 

Я посмотрел на эту идею так, как учила меня мама. Спокойно, отстраненно, взвешенно. 

Не так уж она, эта идея, оказалась и хороша. Во всяком случае, можно было рассмотреть и другой вариант. 

— Мама, — сказал я. — Я больше не хочу умереть. Я больше не думаю, что если я умру, то тебе станет легче. 

— Тогда еще поборемся, — спокойно сказала мама. — Пошли обратно.