ЧИКАГСКИЙ БЛЮЗ. XI. Китайская картина (окончание)

Он словно хотел сказать брюзгливо и через губу: «Ну, что у вас тут?»

Я вышел из машины и сделал несколько шагов по гранитной набережной. Он протянул вялую ладонь для рукопожатия.

— Ну, что у вас тут? — брезгливо и через губу спросил Михаил Иванович. Он заглянул в открытый багажник автомобиля и стал доставать очки. — Вот эта, что ли?

— Ну да, — я поправил одеяло, чтобы картина была видна во всей своей красе. Она и стала видна: китайцы в халатах подтянулись, собака напустила на себя азартный вид, чтобы всем было видно, как ей не терпится настичь кошку и мышку, а мандарин на троне вальяжно распустил усы и прищурился на делегацию: «Посмотрим, посмотрим, что вы скажете…»

— Откуда она у тебя? — писатель вдруг перешел на «ты», и вопрос прозвучал напористо, словно картина была в розыске.

— От бабушки жены. — Я почему-то сразу решил говорить правду, и только правду. — Она оказалась дворянкой. Но не китайской дворянкой, а нашей… Ее картина…

— Пятьдесят тысяч долларов, — небрежно сказал Михаил Иванович. — На аукционе Сотби.

— Что? — не поверил я. — Вот эта картина?

— А кем была бабушка при советской власти? — Писатель, слегка наклонившись вперед, продолжал рассматривать моих китайцев.

— Пенсионеркой, — пожал я плечами. — Женой святого. В смысле — священника, которого сначала расстреляли, а недавно реабилитировали и канонизировали… А в войну станочницей на фабрике работала.

Михаил Иванович лишь недоверчиво хмыкнул.

— А что здесь изображено? — спросил я.

— Сдача экзамена на звание чиновника первого класса, — уверенно сказал Михаил Иванович. — Роспись тушью на рисовой бумаге. Восемнадцатый век. Ты ее кому-нибудь показывал?

— Нет… Только домашние видели. Ну, и гости иногда… — Пятьдесят тысяч бухали у меня в голове, и я не мог сдержать радостной улыбки: — А вы не ошибаетесь насчет цены?

— Сейчас заедем в магазин, возьмем выпивки и закуски, — вместо ответа не то попросил, не то приказал писатель-китаист. — У тебя деньги-то есть?

Я понял, что такой шустряк может залезть не только под юбку, но и в твой кошелек. С другой стороны, поставить бутылку, когда тебе светит пятьдесят тысяч долларов, — святое дело.

— Есть! — Я вспомнил, что жена дала мне деньги заплатить за квартиру. — А вы что предпочитаете: пиво, коньяк, водку?

— И водку тоже, — сел в машину Михаил Иванович. — Еще заедем в прачечную, белье получим… А то я три дня на даче безобразничал, жена вывезла в город и обрекла на трудовую повинность.

Сердце пело! Такие огромные деньжищи! Только как попасть на этот Сотби?

— А как попасть на этот Сотби?

— Что-нибудь придумаем, — Михаил Иванович стал доставать из портмоне квитанцию, и я увидел под прозрачной пленкой фото: он стоит, обнявшись, с президентом Америки Картером. — Я президент фонда по поиску тел американских солдат, павших во Вьетнаме, — пояснил Михаил Иванович. — Знаешь, какие самые приятные женщины? Камбоджийки! На втором месте индианки! — Писатель повеселел от приятных воспоминаний и ближайших перспектив.

— Понятно, — сказал я, заводя машину.

— Сейчас выпьем и что-нибудь придумаем. — Михаил Иванович по-хозяйски сидел на переднем сиденье и стряхивал пепел на пол.

— Я женат, — на всякий случай уведомил я. — И не пью!

— А кто тебе предлагает?

Этот юбочник-китаист все больше нравился мне.

Мы доехали до универсама, и писатель, здороваясь с продавцами, набрал в ларьках выпивки и закуски. Я расплачивался, не спуская глаз с машины, где лежала фантастической ценности картина.

Затарившись, мы поехали к заливу напротив гостиницы «Прибалтийская», где гранитная лесенка сбегает к удравшей от берега воде.

По берегу выгуливали собак, бегали дети, и на плоской глади серого залива сидели чайки. Вдали, чуть ли не у горизонта, пытался купаться какой-то пьяный. Он ложился в мелкую воду, поднимал голову к небесам и вопил, как пароход: «У-у!» Ему было хорошо, на него показывали пальцем, и чувствовалось, что человек давно не отдыхал столь насыщенно.

Михаил Иванович разложил выпивку и закуску на капоте моей машины, налил коньячку и, хыкнув, выпил за Поднебесную, где он провел лучшие годы своей жизни. Затем, напомнив себе, что между первой и второй перемычка должна быть небольшой, он выпил за мою картину и ее достойную продажу.

— Ну-ка, дай еще взгляну, — закурив, попросил писатель и, когда я открыл багажник, уверенно поправил себя: — Я ошибся — шестьдесят! Не меньше шестидесяти тысяч баксов! Особенно вот этот сюжет хорош! — Он показал в правый нижний угол, где жасминнолицый китаец в ультрамариновом халате смотрел на бегущую собаку, а над его головой вился в розовом облачке образ этой собаки. В другом углу картины китаянка в красном платье смотрела на мышку, и над ее головой, как это бывает в комиксах, когда хотят показать, о чем мечтает или думает герой, тоже витала мышка, которую она наблюдала.

— Что-то мне не верится, — сказал я, имея в виду стоимость.

— Ты хочешь сказать, она стоит больше? — Михаил Иванович наладился выпить, вспомнив, что не вовремя выпитая третья — это напрочь загубленные первая и вторая.

— Я хочу сказать, что сумма мне кажется фантастической. — На самом деле она уже не казалась таковой, но мне хотелось, чтобы Михаил Иванович поубеждал меня в ценности картины. — Ведь если вдуматься — ничего особенного. Бумага, разноцветная тушь…

— Где-то я недавно видел подобную технику, — сморщившись от выпитого и вскинув указательный палец, стал вспоминать Михаил Иванович и вспомнил: — В Музее антропологии и этнографии! Точно! — Палец уперся мне в живот. — Поедешь туда завтра, скажешь, что от меня, и тебе подтвердят! Запомни: Музей этнографии, там, где Кунсткамера!

— Я лучше запишу.

— Надо отлить, — отошел чуть в сторону от машины Михаил Иванович.

— Люди ходят…

— Я старый больной человек, — сказал Михаил Иванович,— меня на Даманском в почку ранили, мне можно. — Он пошарил в штанах и пустил струю, которой можно было бы свалить трехмесячного теленка. — Сейчас тебе расскажу, как был спецкором «Литературки» на Даманском и крыл в мегафон китайцев русским матом. Самое удивительное — они отвечали тем же!

Михаил Иванович угомонился только под вечер, когда было выпито все, кроме припасенного на утро пива. Я отвез его домой и помог отпереть дверь. В прихожей висели портреты Мао Цзэдуна, Че Гевары и Хо Ши Мина. Михал Иванович дал мне телефон директора музея и несколько актуальных советов, как следует ублажать китаянок, бирманок и индианок. Про высокочтимых им камбоджиек он умолчал.

Михаил Иванович поставил пиво в холодильник и рухнул спать. Я с колотящимся в горле сердцем помчался к машине. Шестьдесят тысяч долларов!

Я доехал до дома и позвонил Насте в Зеленогорск.

— Ты стоишь? Немедленно сядь!

Подготовив жену, я назвал сумму, в которую оценили картину.

— Сколько? — охнула Настя. — Не может быть!

Я сказал, что может, и рассказал все в подробностях.

— Так ты сегодня не приедешь?

— Нет! Завтра буду звонить этому дядечке в музей и, если договорюсь, повезу ему картину.

Настя помолчала, вздохнула, и я догадался, что сейчас, когда картина увезена, ей стало по-настоящему жалко добродушных китайцев на смуглой рисовой бумаге.

Мне тоже…

 

5

 

Директор музея надел очки и подошел к стоящей на стуле картине. На другом стуле комом лежали мое синее солдатское одеяло и тесемки. За окном величаво текла Нева и нестерпимо сверкала адмиралтейская игла.

— Прекрасно, прекрасно, — похвалил он, разглядывая картину. — Хороший экземпляр! Почти как наш! Вы давно не были в нашем музее?

— Лет тридцать не был, — признался я, — со школьной поры.

— Ну что же! — Директор уселся за могучий письменный стол, уставленный статуэтками, и взглянул поверх очков. — У нас сегодня выходной, но, если хотите, вас проводят и покажут нечто подобное.

— Подобное моей картине?

— Да.

— Скажите... — замялся я, — а правда, что она стоит шестьдесят тысяч долларов? — Мне почему-то не хотелось идти смотреть подобную картину.

— Кто вам это сказал?

— Михаил Иванович…

— А вы давно знакомы с Михаилом Ивановичем? — директор по-свойски усмехнулся.

— Не очень.

— Мы знакомы двадцать лет, и я никогда не знаю, что он отчебучит…

— Ясно, — сказал я. — Ну, хотя бы приблизительно!

— Молодой человек, ваша картина бесценна, как всякое произведение искусства! Уберите ее, и мир изменится в худшую сторону. Я историк, искусствовед, ученый, наконец, а не оценщик из комиссионного магазина… Забирайте ее и везите домой. Михал Иванычу привет! Если решитесь ее продать, покажите как минимум троим. Но мы точно не купим.

Он вновь вышел из-за стола и помог укутать китайцев в одеяло и скрепить его тесемочками.

— А что здесь изображено? — спросил я на прощание.

— Подготовка к свадьбе в домах жениха и невесты!

— А Михаил Иванович сказал…

— Он вам про индианок и таиландок не рассказывал? — перебил меня директор, явно тяготясь дальнейшим разговором, но старательно делая вид, что никогда не видел более приятного собеседника, чем я. — И как надо начинать церемонию их обольщения?.. — он поклонился.

Интеллигентный человек, сразу видно.

 

6

 

Художественный салон на Наличной я знал хорошо: мы с Настей частенько заходили в него, посмотреть на картины, старые вещи и мебель из карельской березы и красного дерева. Это был своего рода музей городского быта с постоянно меняющейся экспозицией. Старинные лорнеты с перламутровыми ручками, веера, чернильные приборы с бронзовыми крышками, брошки и диадемы, чугунные всадники и собаки — все это успокаивало душу и вместе с тем навевало щемящее чувство мимолетности жизни. Еще вчера я видел эти вещи в любой ленинградской квартире, а сегодня они — антиквариат, частица прошлого, как и наша картина, подаренная бабушкой своей внучке.

По телефону мне объяснили, что при салоне дежурит консультант, который в случае особой художественной ценности картины порекомендует ее для закупочной комиссии Эрмитажа или Русского музея. Это мне подходило — разговаривать с перекупщиками антиквариата, крутившимися вокруг любой ленинградской скупки или художественного салона, совсем не хотелось.

Они стали доставать меня еще на улице, как только я извлек свой сверток из багажника автомобиля.

Я пошел торопливо ко входу. Одеяло слегка съехало и обнажило выпуклую коричневую рамку.

— Это Западная Европа? — успел спросить меня настырный очкарик с бородкой, но я уже открыл дверь.

В просторной комнате за тремя письменными столами три женщины пили чай.

— Подождите, пожалуйста, в коридоре, — попросила сидевшая ближе всех к двери и икнула. — Господи, что это такое… Кто-то вспоминает.

С картиной под мышкой я развернулся и вышел в полутемный коридорчик с клубными стульями.

— Это Западная Европа? — тихо повторил очкарик с шелухой тыквенных семечек в бороде.

— Китай! — сказал я.

— Но рамка-то европейская, — настаивал очкарик, скорее всего, дилетант и новичок. — Да вы развяжите, не бойтесь — здесь все свои.

Еще два мужичка холеного вида с сопением втиснулись в коридор и выставили на меня глаза и животы.

— Мы же хорошие деньги можем дать!

Я вспомнил наказ директора музея: показать как минимум троим. Ну, ладно, пусть посмотрят…

Я снял одеяло и поставил картину на подлокотники кресел. Сам сел рядом, придерживая раму и с любопытством наблюдая за перекупщиками.

Несколько секунд они молча смотрели на моих китайцев, затем очкарик, словно он имел дело не с картиной, а с пиджаком, попросил:

— А сзади можно посмотреть?

— Сзади? А что вы сзади увидите?

— Мне только взглянуть! — Он наложил пальцы на верх рамы, и я пожал плечами:

— Смотрите. Только осторожно!

— Да-да-да, — сказал пузан, не спуская глаз с картины, а второй добавил: — Вот именно!

Они повернули картину изображением к стене, и так, словно живопись принято осматривать с обратной стороны, уставились на задник. Очкарик нетерпеливо потеребил гвоздик, торчавший из рамы и прижимавший толстый лист картона.

— А вы никогда ее не вскрывали? — взглянул он на меня.

— Зачем? — пожал я плечами.

— Интереса ради. Мне кажется, под подложкой, — он быстро наклонил картину к себе и взглянул на нее с лицевой стороны, — хранится либо полотно, либо гравюра. Посмотрим?

— Да-да, — в один голос сказали толстяки. — Нам тоже кажется.

— Обратите внимание, — продолжал уговаривать тот, что с шелухой в бородке, — рамка западноевропейская, а картина китайская или японская. Меж стеклом и задником, — он понажимал пальцем на упругий картон, — многослойный бутерброд! Может, откроем культурненько, глянем? — В его руке щелкнули плоскогубцы. — Мало ли что оставили вам предки? Может, приличную работу начала века…

— А китайская картина разве не приличная работа? — Меня так и подмывало брякнуть про аналогичный экземпляр в музее и шестьдесят тысяч долларов. Какие-то не настоящие перекупщики: на китайский шедевр даже внимания не обращают. — Или вы…

— Восток другой человек собирает, — досадливо сказал очкарик, — его сегодня нет… Ну, так что — откроем?

— А кто закрывать будет?

— Я помогу! — нетерпеливо кивнул очкарик.

— Это я вам помогу, — заупрямился я. — А вы соберете все, как было…

— Ладно, ладно, договорились.

Очкарик беспрерывно кивал головой; толстяки стояли порознь: один — на входе в магазинный зал, как на шухере, второй — рядом с очкариком, готовый принять, подать, подержать.

Я подставил ладошку и набрал горсточку прохладных гвоздей. Очкарик убрал плоскогубцы, положил картину лицом вниз на подлокотники кресел, ловко подцепил ногтями картон задника и извлек его из рамы.

Пахнуло пылью и слежавшейся бумагой.

Толстячок, стоявший на подхвате, чихнул.

— Блин! Мне же сказала Люси: не лезь к старью, а я, блин!.. — Он вновь чихнул.

Очкарик с лицом фокусника вытаскивал с задней стороны рамы следующий лист картона — он гнулся и был потоньше первого.

— Оппоньки! Что я говорил!

Еще прежде, чем он произнес эти слова и перевернул картон, я понял, что с лицевой стороны есть рисунок.

— Ба-а! Кажется, пастель! Давненько не попадалась…

Очкарик осторожно возложил лист на раму, и толстяки, напирая друг на друга, сунули носы к обнаружившейся картине.

Женщина под фиолетовым зонтиком лежала на животе в поле цветов и с улыбкой смотрела на меня. Она смотрела именно на меня, знала меня и смотрела. «Привет! — говорили ее глаза. — Вот мы и встретились. Ты меня забыл? Ха-ха-ха… А я тебя нет! Ну вспоминай же, вспоминай, как меня зовут!» На ней возлежало легкое розовое платье, и босые, согнутые в коленях ноги, которыми эта женщина болтала в воздухе, не попадали под тень зонтика и приятно согревались солнышком. Шелковое платье было длинным, почти до пят, но оно упало с незагорелых, мелькающих в воздухе икр к коленям и легло бледными розовыми горками среди цветов. Женщина утопала в цветах, их было много — целая лужайка, и лишь те, что были на первом плане, можно было разглядеть отчетливо: вот наша ромашка, васильки, львиный зев, белые колокольчики… Остальные скорее угадывались, покрытые легкой дымкой, словно смотришь на них через сбитый фокус.

— Сколько бы вы за нее хотели? — Очкарик потеребил меня за плечо. — Деньги сразу…

Я вдруг понял, что если сейчас же не расстанусь с этой женщиной, то не расстанусь с ней никогда. Мы будем смотреть друг на друга, и больше ни на кого я смотреть не смогу… Как же ее зовут? Да-да, раньше я знал ее имя, но забыл, забыл, надо напрячься и вспомнить!.. Я отодвинул перекупщиков, взял в руки раму вместе с рисунком и слегка наклонил к себе. Какие краски! Это здесь, в бледном свете коридора! А если вынести на улицу… На мгновение мне даже показалось, что женщина зовет меня к себе, и я могу войти в картину и лечь на траве лицом к лицу, она будет щекотать мне лицо травинкой, я вырву травинку и коснусь губами ее пальцев…

— Так сколько? — повторил голос за моей спиной.

 

…Когда я уже ехал по Приморскому шоссе в Зеленогорск и припоминал подробности разговора, мне показалось — нет! я был твердо уверен! — что, когда мне задали этот вопрос: «Сколько?», я загадал: если назову цену и они согласятся, то отдам немедленно; если начнут торговаться или поднимут на смех, не продам никогда и ни за какие деньги.

Я назвал цифру в восемьсот долларов — во столько Настя накануне оценила все наши финансовые потребности.

— Нет проблем! — Картина превратилась в трубочку, нырнула в невесть откуда взявшийся чертежный тубус, а в мою руку ткнулась упругая стопочка денег: — Пересчитывайте!

— Все правильно! — я посмотрел на доллары и сунул их в карман джинсов.

Картина исчезла, будто ее и не было. Она растворилась, как клиповая картинка в телевизоре, и из-за стекла на меня вновь смотрели наши славные китайцы… На мгновение мне даже показалось, что фокус с картиной — их рук дело.

 

Опуская некоторые мистические видения, я рассказал эту историю Насте. Она только махнула рукой и заплакала, словно и не была рада деньгам. Потом вытерла слезы и попросила:

— Отдай маме, пусть готовится к юбилею…

И взялась торопливо протирать стекло и раму картины бархоткой — за время всех этих передряг они изрядно заляпались…