Группа крови на рукаве, когда выхода нет

1–1

 

Говорят, что дьявол кроется в деталях. Вполне возможно. За последние полгода этих деталей стало с избытком, аж выше крыши. Начиная от запаха её удушливого парфюма, заканчивая стрёмной чёлкой. В ту же копилку отправилось осознание, что мне всю жизнь нравились брюнетки, а жениться угораздило на шатенке, крашеной под блондинку.

Поездка к её долбаной сестричке стала началом конца. Хотя нет, всё случилось гораздо раньше — около года назад, когда я заметил, что за ней ухлёстывает какой-то малолетка из офиса. Пареньку я всё объяснил популярно сразу же, двух ударов для убедительности оказалось достаточно. Но вот её поведение понять или оправдать так и не смог.

Несмотря на то, что она со смехом отмахивалась от его поползновений, жаловаться мне не спешила. Увидел я их случайно, ждал каких-то объяснений, хотя бы упоминания, что коллега не даёт ей прохода. Но нет, она вела себя как обычно и ситуацию замолчала. Тогда я отмахнулся, но именно это молчание расчертило отношения трещиной, через которую по капле засочилось недоверие. Недоверие к Вере, какой оксюморон... Теперь же дамба рухнула, и подозрительность хлынула волной, хороня под собой всё живое и тёплое, что ещё оставалось.

И ведь она изменилась — поменялся взгляд, улыбка стала надменной. Или она всегда была такой, а я просто не замечал? В поездке всё обострилось до предела, и я еле сдерживал себя, чтобы не врезать по её милой мордашке, выбить всю дурь из её башки. Недостаточно горячий кофе, слишком острый хот-дог, занюханая заправка, не та дорога — она знает короче, но забыла, а я дурак, раз ориентируюсь на навигатор... Даже музыка не та — то чрезмерно громкая, то слишком тихая. И так несколько часов к ряду. А ведь мне предстояло провести несколько «счастливых» дней у её сестрицы.

Я гнал из башки дурные мысли, сосредоточившись на дороге. В лобовуху так назойливо долбил дождь, что «дворники» не справлялись с напором. Приходилось напрягать зрение, чтобы разглядеть узкую ленту асфальта в тусклом свете фар. Мы свернули с хорошо освещённой трассы по настоянию Веры — мол, она с родителями по этой дороге всегда на дачу ездила. По обеим сторонам темнел лес и, судя по навигатору, даже не думал кончаться, в отличие от моего терпения, давно лопнувшего — я был готов взорваться ещё тогда, когда Александр Васильев пронудел «Выхода нет» раз в десятый. И в этот самый момент что-то ударилось о бампер и отлетело к обочине. Вдарив по тормозам, я замер вместе с машиной. Наверняка это собака или какой-нибудь зверь, выскочивший на дорогу, — откуда бы тут взяться людям? Под дождём да в глухомани. Но неприятное чувство, поселившееся в районе солнечного сплетения, твердило: «Ты сбил человека».

 

2–1

 

Учения прошли нормально. Подполковник Шкворенков избегал формулировок «хорошо» или «отлично», предпочитая «нормально». Он слышал, что англичане редко приходят в неописуемый восторг от чего-либо увиденного, поэтому просто говорят — not bad, сдержано утверждая, что это «не плохо». Вот и учения прошли неплохо. Главное, что генерал Василенко, мать его за ногу, остался доволен, а это уже немало.

Засиделся Шкворенков в подпóлах. Все его сверстники полковники давно, а особо прыткие и вовсе гарнизонами командуют. Да и в лесу этом засиделся, одичал. Конечно, часть сверхсекретная, отделена от поселений полигоном на два десятка километров в каждую сторону. Забрести случайно трудно, так что местные и не в курсе этой зоны отчуждения. А уж что тут происходит, им и подавно знать не следует, иначе нашлись бы энтузиасты, качающие права. Но всё же риск оставался всегда, так что результат «неплохо» в радость. Но Шкворенкова частенько грызла совесть, да и на простор было жуть как охота, хоть на Дальний Восток, хоть куда, только б поближе к цивилизации.

На радостях низший и высший офицерские составы, конечно, тяпнули, — чего ж не тяпнуть, если всё прошло успешно. Условный город в Западной Европе накрыло облаком дыма, полил дождь, заражая всё вокруг вирусом, от которого самый здоровый человек сгорит за двое суток. Требовалось отследить точность покрытия выбранной локации и живучесть вируса на поверхностях. Разумеется, никаких жертв — просто смывы и анализы.

В центре макетного городка располагался бункер, в котором по расписанию должны бдить двое офицеров, а боец, приставленный к ним, начальство охранять. На практике же один офицер отправлялся дрыхать, пока второй следил за приборами на границах объекта.

Шкворенков заступил на дежурство сам, уж больно много суеты вокруг этого эксперимента, облажаться после удачного запуска нельзя. В напарники взял Липницкого — старлея–хохмача. Тот-то и подбил его шутками и прибаутками пропустить по маленькой и перекинуться в картишки, пока на посту Вареников — «Вареник», как его звали сослуживцы. На Вареника Шкворенков положиться мог, про таких раньше говорили «отличник боевой и политической подготовки». Вот и оставил он надежного бойца следить за приборами.

Только никто не заметил, что хохмач Липницкий, активируя приборную панель, отжал клавишу, отвечающую за внутреннюю вентиляцию, отсекающую приток воздуха снаружи. И пока старлей навешивал Шкворенкову погоны, раз за разом оставляя в дураках, смертоносный вирус проникал в помещение командного пункта, где сидел Вареник.

Вареников как всегда, заступая на вахту, тщательно проверил показания приборов, порадовался, что никто не мешается и не стоит над душой. Задачи свои он знал назубок, лучше любого офицера, тем более такого недалёкого, как Липницкий. Он вообще не любил оставаться со старлеем на вахте, тот вечно принимался рассказывать все известные ему анекдоты. Довольный Вареник экипировался наушниками, включил «Группу крови» и погрузился в работу.

Поскольку система оповещения работала на внешний периметр, мигающую красную лампочку, сигнализирующую о заражении, Вареник заметил не сразу, зато сразу сообразил, что к чему. Понял, что у него лишь два варианта: работать по инструкции — то есть забаррикадироваться и ждать, пока все трое подохнут в течении 48 часов, или же по-тихому драпануть.

Времени на принятие решения у него не было, поэтому он действовал больше инстинктивно, рассудив, что раз вирулентность высокая, то заразность у вируса должна быть низкой. И что Родина — это слишком абстрактно, а мама и Ленка Савченко, которой он успел засадить перед самой армией, — они настоящие. Умирать за абстрактные ценности Вареников не желал, поэтому со всех ног ломанулся из бункера под дождь и поспешно скрылся в лесу.

Несмотря на тьму, Вареник прекрасно ориентировался в этой местности. Подсвечивая себе фонариком, он шёл наобум, лишь бы подальше от военной части. В какой-то момент Вареникова повело, он прислонился к сосне и задумался, не вернуться ли к двум бедолагам, как вдруг услышал звук приближающейся машины и понял: дорога совсем рядом.

Он очень спешил, боялся, что машина проскочит мимо, ведь когда среди ночи поедет следующая — неизвестно. Радуясь своей удаче хотя бы в такой малости, он вывалился из кустарника, тут же ослеп от света фар, заполошно замахал руками, а в следующий момент всё закрутилось и не осталось ничего, кроме тупой боли в подреберье.

 

1–2

 

— Пожалуйста, скажи, что это была собака! Саша, прошу тебя, скажи, что это всего лишь вонючая псина, — скулила Вера, всматриваясь мне в лицо.

— Я не знаю, кто это, — ответил я, не расцепляя рук на руле. — Это всё паскудный дождь, чёртова дорога, долбанутое музло! Всё, как ты хотела!

— Значит, это я виновата? — взвизгнула она. — Это я на дорогу не смотрела?

— Ладно, давай не будем заводиться. Я просто сейчас пойду и посмотрю, что там такое. Я почти уверен, что это собака.

Через правое зеркало я пытался рассмотреть в пульсирующем огне аварийных сигналов тёмную бесформенную фигуру, лежащую на обочине без движения.

— Не ходи! Я прошу тебя, поехали. Это просто собака. Ну поехали! Тут же никого нет... Тупая манера строить из себя героя!

Я распахнул дверь и вынырнул под дождь. Словно наблюдая за собой со стороны, я протиснулся сквозь завесу воды и склонился над человеком, лежащим на боку калачиком, как если бы он решил тут прикорнуть. Оторопь прошла, когда я понял, что он дышит. Только тогда я рассмотрел, что это солдат, мальчишка ещё, темно-зелёная форма его была перепачкана и промокла, и поэтому я не сразу понял, кто передо мной.

Мысли хаотично носились по кругу, догоняя одна другую. Конечно нужно было звонить в «скорую», и ни в коем случае его не трогать. И догоном бежала мысль, что останься я тут и вызови помощь, то что тогда? Парень, дай бог, выкарабкается, ну сколько я ехал, около шестидесяти, не больше? Трезвый. В худшем случае — года два колонии поселения, в лучшем — условка. За спиной хлопнула дверь, и я услышал её шаги.

— Боже мой! Это не собака. Ты... Ты убил человека, — Вера закрыла руками рот, душа наступающую истерику.

— Успокойся, дура, он живой, вон — дышит. Принеси телефон, нужно «скорую» вызвать.

— Оставь его здесь. Он не мог тебя запомнить, камер тут нет. А тебя же посадят! Я прошу, пошли в машину...

— Вера, ты что несёшь вообще? Если мы уедем, будет только хуже. Тащи телефон, — господи, неужели я прожил с этой женщиной пять лет?

— Хуже не будет, мы просто уедем, и мы всё забудем. А с ним всё будет нормально.

Понимая, что уговаривать Веру бесполезно, я сам сходил за смартфоном и попытался набрать 112, однако не было даже гудка. После нескольких попыток я взял её телефон, но результат был тот же. Чёрт, а время тикало. Возможно парню нужна срочная помощь. Сколько ж ему — восемнадцать, девятнадцать? Я вспомнил себя в армии, такой же шкет. Два года как с куста, в автобате под Воронежем — в пыли и масле.

И ведь где-то его ждут родители, возможно, девчонка. Стоп. А что он, собственно, делал посреди леса? Какого хрена он тут забыл? Да и время ближе к одиннадцати — у нас в это время все по коечкам уже лежали, размотанные за день.

— Мне кажется, он умер, Саша, он не дышит, кажется… — всхлипнула Вера.

Уже не пытаясь дозвониться, я бросил смартфон на сиденье. Времени больше не было, нужно действовать. Иначе парень и впрямь не доживёт до дембеля и полетит к родителям в цинковом ящике. А я полечу… впрочем, не стоит торопиться.

— Быстро села в машину, и чтобы я тебя больше не видел и не слышал, — Вера не споря, пошатываясь, протопала к машине. Я услышал как хлопнула дверца.

Прости парень, но видит бог, иначе никак. Несмотря на то, что колени у меня подрагивали, я достаточно проворно дотащил парня до задней двери, ухватив за форменную куртку. Благо, паренёк бугаем не был. Чуть поднапрягшись, я втолкнул его на просторное заднее сиденье.

На какое-то мгновение мне показалось, будто он что-то шепчет, я склонился над ним, но парень зашелся в диком кашле, разбрызгивая по салону летящие изо рта капли крови. Откашлявшись, он стал дышать ровно, почти бесшумно. И всё же явно, что высокий бампер рендж ровера припечатал его в районе рёбер. Возможно, осколки поранили лёгкие. Чтобы парнишка не захлебнулся кровью, я повернул его на бок.

— Вера, твою мать, кончай истерику, нет сейчас времени. Держи его, чтобы не упал.

Вера обернулась и увидела кровь на моём лице.

— Я говорила, не надо его трогать, ты никогда меня не слушаешь, никогда, он бы и без нас умер, а теперь ты трогал его, может нельзя было этого делать!

— Можно–нельзя, неважно теперь, как и многое другое. Потом разберёмся, ради бога, Вера, просто заткнись и держи парня, чтобы он не скатился вниз.

Я сел за руль, оттёр рукавом рубашки потёки крови и, забыв выключить аварийку, покатил по дороге, давя по возможности газ в пол.

— Где в этой дыре ближайшая больница?

— А знаешь, я никогда тебя не любила, вот только сейчас поняла, что пользовалась тобой. Помнишь парня с моей работы? Ты ему морду набил, Рэмбо, бля, пацану двадцатилетнему. Так вот, не зря набил, я спала с ним. Живи теперь с этим.

— Перестань, прошу, не сейчас. Давай я потом послушаю про твоих любовников? Просто соберись, где здесь ближайшая больница?

— Как дорога кончится, направо, потом километров пять прямо, там посёлок — Первомайское. Думаю, там что-то должно быть, — безучастно ответила Вера, уже погасшая после своей вспышки ярости и ненависти ко мне.

— Ладно, поедем туда, может там хоть связь ловит, вызовем помощь. Как он там?

— Лицо побелело, дыхания не слышу.

Вера замолчала. Одной рукой она держала солдата за плечо, другой крепко обжимала кресло. И мне показалось, что она плакала. На развилке я вырулил налево и вновь сосредоточился на дороге, потому что дьявол кроется в деталях, а чёлка Веры раздражала меня ещё сильнее, чем до аварии. Видит бог, если бы не она, ничего этого не было бы — вообще ничего не было бы…

 

2–2

 

Наконец-то выиграв в карты и довольно насвистывая, Шкворенков вышел в мониторную и едва не ошалел от борзоты Вареника, который так внаглую покинул пост, оставив оружие. Однако накатывающая ярость быстро заглохла, и подполковника обуял страх. Заметив мигающую лампочку тревоги, он понял, что боец не отлить вышел, так что просто нажал клавишу, активировав их изоляцию от мира навсегда. Навсегда не для мира, а для них со старлеем. Шкворенков связался с начальством и сообщил о ЧП. Начальство отреагировало не по уставу, Василенко орал что-то о нулевом пациенте и патогене, вызывающим агрессию. И что Вареника следовало застрелить в голову. И что он, Василенко, с удовольствием сделал бы то же самое с дебилами, которым ничего доверить нельзя.

Прослушав тираду и внезапно утомившись, Шкворенков понял, что теперь-то уж получать нагоняи необязательно, поэтому просто завершил связь. Зайдя в раздевалку, он увидел Липницкого, прислонившегося к стене и мерно похрапывающего. Шкворенков не стал его будить, аккуратно начислил себе сто пятьдесят и вернулся к приборам. Больше делать было нечего, только вести наблюдение за периметром из бункера, пока тот не стал им с Липницким братской могилой.