11. «Громыхали рокеры, да на мотоциклах»
Пост-чубайкерские патрули, плоды противоестественного антиприродного либерального мото-греха, в народе прозванные «кожанами» и «антигринписовцами» за привычку носить всю одежду только из кожи. Лишь главари позволяли себе бараньи тулупы на голое тело и не снимали их даже в летнюю жару, разя пешеходов лютым запахом пота. Еще они все поголовно слушали полузабытые группы «Ария» и «Motörhead», вызывая раздражение обывателей и добавляя шуму к лишенным глушителей мотоциклам. Снятые глушители использовались в тайных церемониях инициации неофитов, про подробности которых непосвященным стыдливо не рассказывали. Мотогопники, мощными мотоциклами потакающими своему комплексу неполноценности и сексуальной слабости, пользовались среди мирного населения дурной славой. Особенно страдали велосипедисты, часто становившиеся жертвами. «Чубайкер хуже бандеровца и гаже Чубайса» — говорили в народе. В любом случае, встреча с бандой чубайкеров да еще и в глухой деревеньке ничего хорошего не сулила. Ни нам, ни им — тут уж как карта ляжет.
Мотоциклы не спеша выстраивались вдоль забора, мотосексуалы таращились на меня. В центре ряда громоздился здоровенный жлоб — по всему видно — главарь, о чем недвусмысленно свидетельствовали красные шаровары и длинный чуб, вившийся из-под немецкой каски с большими коровьими рогами, а также увешанная разными юбилейными медалями и значками кожанка. А вот на байке справа от него... восседала затянутая в кожаные штаны и куртку Кэрри из «Дважды два». Вот тебе и чаевые...
— Что там за шум на улице? — из сеней выглянул отец и стремительно юркнул обратно. — Твою мать!
Я бы с удовольствием последовал его примеру, но не тогда, когда как минимум пара помповых ружей, бывших штатным вооружением мотогопоты, целилась в меня.
— Эй, ты, Черноплодкин, — прокричал главарь, — выходи, побазарим...
— Выходи, подлый трус, — добавил кто-то из чубайкеров.
Мотобездельники мерзко заржали. Я небрежно потянул из-за спины висящую на ремне балалайку.
— Сыграть желаешь, малец? — не унимался двухколесный шутник. Видно, из бывших стендап-комиков. — Сыграй нам «А Ваха оказался ваххабитом», ха-ха-ха.
— Ствол!!! — взвизгнула Кэрри, помня мое прошлое «выступление» в «Дважды два».
Я швырнул сковородку в растерявшихся чубайкеров, рванул из балалайки обрез и, рыбкой ныряя в дверной проем, влепил дуплетом куда-то в толпу. В ответ захлопали запоздалые выстрелы, но чубайкеры меня уже не видели, впустую дырявя стену и высаживая стекла сеней. Стрельба стихла, судя по всему даже до скорбных умом мотоболванов дошла полная бесперспективность стрельбы вслепую. Я, лежа на полу сеней, перезарядил обрез, благо патронташ всегда был на теле, под свитером. Из двери дома выглядывал лежащий на полу отец с дедовой трехлинейкой в руках.
— Черноплодкин, — послышался голос главаря, — ты живой еще там?
— Кто интересуется? — отозвался отец.
— Я Боб, пан-атаман мото-патруля двухколесной мотокавалерийской дружины бандерлогов «Ночные бульдоги» имени святого клюшника Баранова.
— От скромности ты точно не умрешь, Боб. Зря ты Лору замочил, право слово.
— Какую еще Лору?
— Известно какую... Наслышан как же, как же про ваши «Ночные налоги».
— Ночные бульдоги!
— Под ковром?
— Чего? Под каким ковром? Что под ковром?
— Под ковром бульдоги?
— Че ты гонишь, Черноплодкин? Шизу включаешь? Не проканает!
— Ладно, забей. Суй себе в соту свою Минесоту. И что тебе надо, Боб?
— То же, что и всем нам. Деньги... Мы мзды не берем, нам за державу обидно.
— Откуда у меня, скромного странствующего артиста, деньги, Боб?
— Кэрри, чувиха из бара, базарила, что ты триста пятьдесят рублей ей на чай запросто отбашлял. Сечешь?
— Вот пускай она с вами и поделится, — зло усмехнулся отец.
— Не может, твой малец ее сдуру завалил.
— Ситуация очень пикантная. Тут мы имеем два факта, и рассматривать мы их должны совокупно-изолированно.
— Чего?!
— Классический несчастный случай на производстве: паренек у нас пугливый с детства, увидел свору одиозных ночных шавок да и стрельнул со страха, в белый свет как в копеечку. И случайно в шалаву угодил. Как говорится: туда не ходи — снег башка попадет, совсем мертвый будешь. Казуса белли[1] между нами это не создает. А чаевые у чувихи своей заберите, мертвым деньги ни к чему. Теперь она не «посолит» свою тарелку для чаевых. Заберите, заберите, не бойтесь — мертвые не кусаются. Да и по понятиям, вы вроде как наследники, вам бабло положено. Этически ваша позиция будет безупречна и юридически обоснована. У вас все? Если да, то адью.
— Вы забрали кассу в «Дважды два», а это наше заведение. Возврат необходимо сделать.
— Ты прямо как по бумаге читаешь, Боб, просто диктор с телевидения. Ты хочешь работать в цирке?
— При чем тут цирк? Я тебе что, сраный клоун?
— Клоуны хотя-бы смешные, если выпить перед представлением, а ты тут просто портишь воздух своими ослиными выкриками на всю ивановскую перед стадом своих брутальных оленей и попусту тратишь мое драгоценное время.
— Сам ты портишь! Я тебе не сраный клоун!
— Аккуратнее, Бобби. — В голосе отца явственно лязгнул металл.
— А что такое?
— Мой отец был клоуном...
— Он же был директором? — тихо спросил я.
— Будучи по натуре своей человеком крайне предприимчивым, он был гробовщиком, каменщиком, плотником, джазменом, эстрадным артистом разговорного жанра, официантом в «Золотом якоре», креативным директором арт-проекта «Говно и клоуны», кассиром, сапожником, сценаристом сериалов «Синтаксис» и «Каникулы Поимелкина», фильма «Иван Васильевич меняет простату», короткометражки «Пес Барбос и спермотоксикоз» и мультфильма «Мама для паспортенка»; летчиком; актером на съемках «пельмени-вестерна», массовкой в фильме «Вепри суицида», лидером партии горбатых, автором сборников рассказов «Чудики» и «Калина грязная», наставления «Полезные свойства дундуков», сборника стихов «Крокодилы и дебилы», создателем кооператива по мойке окон и по торговле компьютерами... Кем он только не был, — тихо ответил отец, — даже промышлял уличной торговлей БАД-ами среди ротозеев-фитоняшей. На все руки был мастер — мог из буханки черного хлеба троллейбус сделать. А уже потом стал директором. Он отличался редкостным динамизмом, вынужденной тягой к перемене мест. В работе сочетал разумную лень с трудоголизмом. Много где работал: как только на работе становилось больше нечего украсть, он ее сразу менял.
— А зарплата? — не понял я.
— Зарплату ему тоже платили, но это не то. А в промежутках между всеми этими занятиями он лично шлепнул подпольного миллионера Пумпанского. Но особо на этом денег не поднял, увы. Он был одним из величайших актеров и пиратов мира, настоящим политическим акробатом, мастером импровизации, Остапом Бендером своего времени. Харизматиком, каких сейчас и в помине нет. Беспринципность умело сочетал с умением выбрать удачный момент для своих операций. На переговорах всегда умудрялся обвести вокруг пальца оппонентов, говоря им то, что они хотели услышать. Но при этом, он всегда загонял их в угол и всегда получал свое. Стелил мягко, но жестко было спать. В нем сконцентрировался дух восточного базара. Базара — в значении рынок.
— Это ты в него пошел?
— Не в тебя же, — отец усмехнулся. — В него, в кого же еще? Но что было толку во всем его таланте? Моцарт тоже был настоящим талантом, а умер в нищете и упокоился в общей могиле. Так и здесь! С Гутенбергом была аналогичная история.
— Дедушку похоронили в общей могиле? — не понял я.
— Нет.
— Черноплодкин, меня не интересуют твои корни семейного дерева! — очухался Боб. — Деньги гони!!!
— Да я лучше жопой костер потушу, чем таким говношлепам деньги верну, тем более, которые не брал.
— Как это не брал? Деньги же забрали!
— Я тут при чем? Разве я кассу забрал?
— Баба твоя.
— Баба забрала, с нее и спрашивай, за бабу я не ответчик.
— Она здесь?
— Нет, в Киев уехала, к дядьке. У него бузина в огороде поспела, будет ему варенье варить. Счастливая жена — счастливая семья. Ну а я и рад: баба с возу, кобыле легче. Так что: увы и ах.
— Деньги гони!
— Ты что, глухой?
— Сам ты глухой, Черноглазкин!!!
— Зачем так злиться? Я просто спросил.
— Слышь ты, хохмач, не борзей, а то крупно пожалеешь!
— Ты сначала достань меня, ночной елевлез, — отец привстал на колено, целясь сквозь щель в стене сеней.
— Надо будет — достану. И вообще, мы же хотели миром разрулить, а вы первые стрелять начали, так что косяк за вами.
— Кто ты такой, чтобы за косяки нам предъявлять?
— Я Боб, пан-атаман мото-патруля двухколесной мотокавалерийской дружины бандерлогов «Ночные бульдоги» имени святого клюшника Баранова.
— Иди ты! — щелкнул выстрел, трехлинейка выплюнула язык пламени.
Послушался шум падения и дикий мат. Я высунул обрез над порогом и шмальнул из левого ствола, потом перевел обрез правее и разрядил правый. На улице истошно заорал раненый, по дому хлестнул ответный залп.
— Ах вы так, двуногие суки! — взъярился Боб. — Короче, даю последний шанс: либо выходите либо сожжём в хате к чертям! Мы сравняем этот чертов дом с землей! Считаю до трех!
Я посмотрел на отца. Он снова встал на колено, выцеливая кого-то.
— Раз...
Я перезарядил обрез.
— Два...
— Погоди, Бобби, — крикнул отец.
— Чего тебе, Черноплодкин? — в голосе мотоглаваря сквозило злорадство.
— А какие мои гарантии, если я выйду с поднятыми руками?
— Мое честное слово. Тебе мало?..
— Да знаешь ли, Боб, маловато как-то...
— И что ты предлагаешь?
— А что если ты сам зайдешь сюда, один и без оружия, и мы перетрем по мужски, без твоих говнотиков-бойскаутов, тет-а-тет?
— Чего перетрем? Какой катет? — заволновался пан-атаман.
— Тебя мама родила таким дебилом? Впрочем, не отвечай, плохой мальчик Бобби, вопрос чисто риторический. А тет-а-тет это один на один, без твоих раскоряченных гуинпленов и хилых недоносков за твоей узкой рахитичной спинкой.
Чубайкеры зашушукались, обдумывая неожиданное отцовское предложение. Мне было непонятно, чего отец тянет время? С одной стороны, мы в ловушке, это однозначно: всех мотодармоедов перестрелять трудно, дом рано или поздно подожгут. Но с другой, мотобездари не владели даже зачатками тактики — выстроились открыто в ряд, без намека на окружение дома. Таких можно стрелять как надувных уточек в пруду дона Димона, чем мы с отцом с успехом и занимались. Это еще двухколесные придурки хоть додумались спешиться и спрятаться за своих «железных коней». Интересно, они слышали о случаях взрыва бензобаков?.. Жаль, газоциклов не наблюдалось у них, можно было организовать голубое пламя.
— Знаешь, — отозвался Боб, — мы с парнями посоветовались и решили, что ты не в том положении, чтобы ставить нам условия. Так что на счет три...
— Погоди! — перебил отец.
— Чего еще?
— Если ты прервал счет, то должен начать его с начала.
— Почему? — удивился Боб.
— Все крутые пацаны так делают, чтобы быть последовательными, парней своих спроси, если мне не веришь. Все про то знают. Ну же, Бобби, будь пай-мальчиком и не шали понапрасну. А если ты не придерживаешься понятий, то советую поскорее заказать могильный крест с именем Бобби.
Мотобалбесы снова зашушукались. Отец подвергал их зачаточные мозги нешуточной нагрузке. Мотоимитаторы «крутых парней» не могли не попасться на такую примитивную удочку и не начать плясать под отцовскую дудочку.
— Хорошо, считаю заново: раз... два... и...
— Погоди! Своеобразные методы убеждения у тебя, Бобби. Мне они не нравятся, ты уж не сердись на старика артиста.
— Да что опять?!
— Я выхожу!
— Выходишь? — удивился Боб.
— Ты прав, я не в том положении, чтобы ставить вашей мотопенде условия, поэтому выхожу.
— С поднятыми руками? — не поверил чубайкер.
— Как договаривались. Только подождите минуточку.
Отец исчез в доме. Потянулись томительные минуты ожидания.
— Где ты?! — не выдержал Боб. — Обосрался от страха?
— Выпиваю...
— Выпиваешь?! — ошалел главарь.
— Для храбрости выпиваю, — подтвердил отец.
— Очкует, Чернодыркин, — подал голос чубайкер-весельчак. Я прильнул к дырке от пули, пытаясь увидеть его. — Шоколадоглазов, Чернопопкин, ха-ха-ха.
Мото-шпана неуверенно захихикала — стоны раненых и трупы подельников к веселью не располагали даже таких отморозков, как «Ночные бульдоги».
— Ты выходишь?! — потерял терпение Боб.
— Иду я, не ори, мотолиберал.
Я оглянулся: отец выталкивал из дома бледного Хому Брутова.
— Я туда не пойду! — шептал Брутов. — Меня там убьют!
— Иди, дурак, обещали же не стрелять! — отец вытолкнул Фому на крыльцо.
Брутов споткнулся о порог, перелетел через перила крыльца и рухнул на землю. Чубайкеры облегченно захохотали. Мы с отцом разом встали напротив зияющих осколками окон, ища себе цели. Брутов неуверенно встал на ноги, отвлекая внимание мотозлыдней. Отец выстрелил, я тоже. Пока чубайкеры опомнились и открыли ответный огонь, я успел уложить двоих, отец — троих. Когда бессильная стрельба затихла, Боб закричал недоуменно:
— Это кто был?
— Старшенький мой, — скорбно отозвался отец. — Убили вы его, сыночка дорогого...
— А нафига вы стрелять начали?
— Вы же первые огонь открыли, — возразил отец, — мы защищались. Зато теперь мы в расчете: мой сын за вашу Кэрри. Инцидент исчерпан? Расходимся? Впереди еще куча дел, а времени катастрофически не хватает. Мне еще нужно выкурить ароматную сигару, выпить не менее ароматную чашечку кофе с арманьяком урожая 1917 года, скушать сэндвич с ростбифом и лангуста под майонезом и йоркширским соусом, подумать о смысле жизни и сыграть в триктрак. Вот тогда и поболтаем. А сейчас я голоден как волк и не способен к конструктивному диалогу. И учти, я не люблю тех, кто сует нос в моего лангуста.
— Да ты чо?! Какие лангусты?! Вы кучу наших братьев положили, уроды!!!
— Роковая случайность, — лицемерно вздохнул отец, — делов то на рыбью ногу. Так что, ты заходишь или «с понтом я вообще неустрашим, а у самого очко жим-жим»?
— Ты чо городишь, Черноплодкин?! Вы начали стрелять, мы только защищались! И никуда я не пойду!
— Значит, не желаете, чтобы все было шито-крыто чинно-благородно. Ну если консенсуса нет и стороны не могут договориться, если компромисс не для нас, как пел классик, то не буду перед вами расшаркиваться, метать бисер перед свиньями, а предлагаю разойтись краями: вы уезжаете, куда ехали, в свой личный штат Айдахо, мы остаемся хоронить своих мертвецов.
— Ты чо?! Мы сюда и ехали!!! Мы патриоты, нам Айдахо не нужен!!! — истошно кричал Боб, не понявший или делавший вид, что не понявший отцовских аллюзий на фильм про штатовских геев.
Ничего удивительного — отечественные мотогеи последние годы оседлали патриотизм и бюджет и от заокеанских однополовиков подчеркнуто демонстративно воротили носы. И не только носы. Но сами, при случае, тайком подставляли — ходило в простом народе такое мнение...
— Ясное дело, вы и без Айдахо друг друга неплохо пользуете, у вас своя Миннесота, голкипирете друг дружке, как ваши супер-клюшки за большой лужей, по самые Нидерланды, мотосодомиты проклятые!!!
— Деньги давай, а потом решим!!! — завизжал Боб.
Чувствовалось, что пан-атаман близок к истерике.
— Когда брошу винтовку, — тихо сказал мне отец, — приготовься, а как запою — мочи козлов.
Я кивнул.
— Хорошо, Боб, я выбрасываю оружие и выхожу, — прокричал отец.
— Только без фокусов, — нервничал Боб.
— Разумеется, — отец швырнул в дверной проем винтовку. — Выхожу.
Он шагнул в дверь, я встал у окна.
— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, — запел отец на крыльце, повергнув байкеров в изумление.
— Эй, ты чего? — неуверенно спросил Боб.
Прочие мотобездари жались к нему, словно кучка испуганных овец, демонстрируя стадный менталитет во всей его неприглядной красе. И я их понимал. Закономерная реакция: овцы всегда сбиваются в стадо, почувствовав опасность. А ведь стадом, неважно овец или людей, очень легко управлять. Проблема мотоовец была в том, что они ее почувствовали поздно — с отцом им изначально лучше было не связываться. И даже численный перевес не играл тут роли — чубайкеры были давно известны своей трусостью. Был известен случай, когда в Смоленской губернии доведенные до края и объединившиеся велосипедисты с позором изгнали мотосексуалов, и с тех пор этой нечисти в Смоленской губернии не было. А отец это не одинокий велосипедист, которого можно задавить всей кодлой. Отец сам кого хочешь задавит. И даже до кожаных фетишистов это стало доходить. И это они еще не видели матери... Свела же бедных кожаных тяжелая судьбина с парочкой прирожденных убийц, увидев которых прослезился бы и сам Квентин Тарантино. Или обосрался бы, что гораздо вероятнее.
— Люди гибнут за металл!!! — взревел отец, вскидывая перед собой руки. — Сатана там правит бал!!!
Выхватывая из-под плаща «ксюху», он начал поливать байкеров пулями. Я как мог быстро стрелял из обреза. Из-за угла дома что-то вылетело, упав среди бандитов. Отец упал на крыльцо, я опрокинулся на спину. Гулко плеснул взрыв. По стене хлестнуло осколками. Я вскочил, прицеливаясь. Вышедшая из-за угла мать подошла к забору и пару раз хладнокровно выстрелила из «глока», добивая уцелевших и без особого азарта пристрелила двух электро-самокатчиков, подоспевших на разборку к шапочному, в данном случае шлемовому разбору, самых зачмыренных в банде, не награбивших еще себе на двухколесные фетиши.
— Вот вам, мотосодомиты поганые! — приговаривала она. — Выхлопные трубы вам в зады!
— Лежит живой на мертвом и мертвый на живом. — Поднявшийся отец отряхивал плащ.
В доме хлопнул выстрел. Я осторожно зашел в дом. У окна, из которого выбралась мать, лежал дед с дырой в затылке.
— Сбежать хотел, падла, — Пашка картинно сдул со ствола револьвера белый дымок, — убег бы, ищи его потом в лесу.
Не зря мать говорила, что Пашка злобен как помесь хорька с тараканом.
— Теперь пытать некого, — задумчиво сказал я.
— Ну и хорошо, быстрее домой поедем, пообедаем, — обрадовался брат. — Жрать охота.