ЧИКАГСКИЙ БЛЮЗ. VII. Катер

1

Я вернулся с практики, и отец меня обрадовал: они с дядей Жорой хотят купить большой катер, почти корабль. В субботу надо ехать смотреть — всем вместе.

— А сколько стоит катер? — спросил я.

— Стоит он прилично — три тысячи. Но поверь, сынок, он того стоит. — После двухмесячной разлуки отец почему-то стал называть меня сынком. — Дизельный движок, две каюты, ходовая рубка, отделка из ясеня и бука. Там даже душ есть! Корпус из текстолита, шпангоуты…

— Вы берете на двоих? По полторы тысячи?

Отец замялся:

— Мать чего-то капризничает… Говорит, очередь на машину может подойти. А я говорю, что такой шанс упускать нельзя. Представляешь — летом на Ладогу или по Свири: грибы, рыбалка, острова, шхеры…

Отец достал карту и стал прокладывать возможные маршруты. Таких сияющих глаз я у него давно не видел.

Мама позвала нас обедать.

— Ну вот скажи, сынок, — с оглядкой на мать отец налил мне «Вазисубани» не в фужер, а в рюмочку, — ты бы хотел летом отправиться в путешествие по Свири?

— Не знаю… — Я сделал вид, что неравноправие в посуде меня устраивает; видели бы родители, как мы на практике пили портвейн стаканами. — В принципе, хотел бы…

— Это тебя Жора подбивает. — Мать первая подняла свой фужер и чокнулась с нами. — Ну, давайте, с приездом!

 

Катер стоял в яхт-клубе на Петровской косе. Дядя Жора прохаживался на ветру и, завидев нас, укоризненно посмотрел на часы.

— Хозяина не будет, — сказал дядя Жора. — Катер покажет его знакомый яхтсмен.

— Какая нам разница, — сказал отец, поглубже насаживая шляпу, поднимая воротник пальто и доставая из карманов перчатки. — Ну и ветерок тут. Он нас прокатит?

— Говорит, что прокатит.

Мы постучали в запертый изнутри сарай, и дверь, лязгнув, приоткрылась.

— Мы пришли катер смотреть, — сказал в полумрак дядя Жора. — У вас найдется для нас время?

— Время есть понятие относительное, — ответил из-за дверей не совсем трезвый мужской голос. — И в тоже время категория вечная. Я доходчиво излагаю? — За дверью загремело, словно уронили корыто.

— Вполне, — сказал дядя Жора, дождавшись тишины. — И я бы добавил: сугубо относительное!

— Буду готов через пять минут, — пообещал голос.

— Пьяный! — шепотом сказала мама.

— Что ты хочешь, тут такой колотун, — сказал отец, отходя от сарая. — Трезвенник и язвенник выпьет.

— Вот-вот, — кивнула мама. — Этого я и боюсь…

Отец покрутил головой, давая понять, что не понимает, за кого она боится: уж не за него ли?

Яхтсменом оказался прихрамывающий человек с неряшливой бородой, заплывшим глазом и истертой палкой с резиновым набалдашником. Он навесил скрюченными пальцами замок и, недовольно глянув на маму, буркнул: «Пошли…»

Катер стоял в узкой протоке и напоминал крейсер на параде в окружении грязноватых буксиров.

— Вот этот? — восхищенно спросил отец.

— Это он и есть, что ли? — скептически сказал дядя Жора. Я видел, что катер ему нравится, но он старается не подавать виду. Возможно, хочет сбить цену.

— А как он называется? — мать взяла отца под руку. — Имя у него есть?

— Стойте здесь, а еще лучше идите туда, — сказал яхтсмен, не удостаивая маму ответом и показывая палкой за здание яхт-клуба. — Второй причал. Я подойду к нему.

Под ногами задумчиво струилась Нева. Дядя Жора ходил по упругим доскам причала и нервно курил папиросу. Отец держал мать под руку и советовал ей смотреть не в щели досок, а на невский простор, на чаек или на подъемный кран, который тянул на берег легкий катер явно с претензией на звание разъездного: маленькая рубка с ветровым стеклом, штурвал, мачта и бронзовая завитушка винта под кормой.

Наш белый катер, вырезая пенистую дугу, с мягким урчанием подкрался к пирсу и дал задний ход.

— Обрати внимание, Жора, он прошел по траектории вопросительного знака, — крикнул отец, оборачиваясь к брату. — А, как тебе это нравится?

— Надо брать, — кивнул дядя Жора. — Какие, к черту, вопросы.

Катер терся автомобильными покрышками о брус причала, удерживаясь против течения, и бородач, открыв дверь рубки, махнул нам рукой и показал на сходни, которые следовало положить, если мы побоимся шагнуть через расползающуюся щелку.

Я скакнул на палубу и подал дяде Жоре крепкую доску с наколоченными планками. Взяв мать за руки, словно они водили хоровод, отец с дядей Жорой завели ее на борт. Мы поднялись в просторную рубку, и катер, взревев двигателем, упруго пошел против течения — на этот раз плавной дугой, распрямляя прежний вопросительный знак.

— Объясняю, — сказал бородач-яхтсмен, накручивая маленькое симпатичное колесо штурвала. Он насупленно сидел в вертящемся кресле с низкой спинкой и подлокотниками. — Длина пятнадцать метров, шесть спальных мест, дизель — сто лошадей, топливные баки — пятьсот литров, крейсерская скорость двенадцать узлов… Там есть откидное сиденье — посадите даму.

— Элечка, садись, — дядя Жора откинул мягкое сидение на задней стенке рубки, и мать села, скинув с головы платок и расстегивая пальто.

Катер плавно сменил курс, нас подхватило течение, и мы увидели распахнутую горловину залива.

Яхтсмен приподнял деревянную лаковую крышку:

— Здесь ящики для лоций и навигационных карт. Здесь, — его вытянутая рука указала на шкафчик, и я различил прячущуюся под рукавом татуировку, похожую на картинку с пачки папирос «Север»: восходящее солнце, которому не суждено взойти, — навигационные приборы — компас, бинокль, секстант. Это приборы двигателя, — он пощелкал грязными ногтями по красивой панели. — Спускайтесь вниз, посмотрите носовую каюту.

Я первым успел юркнуть по сбегающим вниз ступенькам и нажал никелированную ручку двери.

Новый плащ, костюм и водолазка, которые я собирался купить с заработков на практике, стали казаться мне ничтожным пустяком, глупым переводом денег. Если нужно, я отдам все, только бы отец с дядей Жорой купили этот замечательный катер. Где они такой откопали? Это же сказка! Сужающееся к носу купе с четырьмя полками, световой люк над головой, зеркала!

— Пожалуйста, — открыв еще одну дверцу, гордо сказал дядя Жора, — камбуз! Плитка с баллонами! Шкафчики для провианта!

— Почему так чесноком пахнет? — спросила мама.

— Это черемша, — сказал отец, вглядываясь в открытую стеклянную банку на столике в камбузе. — Помнишь, в Сибири сколько ее собирали? Особенно в последней экспедиции…

— Да, — весело сказала мама. — Надо же, и окошко на кухне есть.

— Люк! — поправил дядя Жора. — На камбузе! Привыкай к морской терминологии!

— А где же э… гальюн? — спросил отец. — И обещанный душ?

— Наверное, в корме, — дядя Жора быстро поднимался по трапу, придерживаясь за никелированный поручень.

Мы спустились из рубки в шум машинного отделения. Катер стало слегка покачивать, и двигатель прибавил обороты. Мама поморщилась.

Туалет и душ находились за полиэтиленовой шторкой.

— Это несолидно, — крикнула мама, поворачиваясь к отцу. — Надо что-то непрозрачное повесить.

— Повесим! — покивал отец, сдерживая восхищенную улыбку. — Жора, верстачок с тисочками! А? Как тебе это нравится?

— Немцы есть немцы, — крикнул дядя Жора, открывая следующую дверь в корме. — Идите сюда! Еще одна каюта!

То, что дядя Жора назвал каютой, напоминало скорее проходной отсек с двумя мягкими кожаными лежанками по бортам. Но уютно. В отсеке было тепло, значительно тише, и линолеумный пол слегка подрагивал под ногами. Я подумал, что неплохо бы мне иметь здесь свой уголок. Могу матросом. А если подучиться, то и механиком.

— Это ют! — дядя Жора открыл дверцу на палубу, и мы увидели пенистую шумящую воду за кормой.

— Ой, чайка! — сказала мама, высовываясь в дверцу. — Летит прямо за нами. Вон еще одна! И еще!

— Настоящий пароход! — отец приобнял мать за талию и тоже высунулся. — Это наши чайки, они всегда летят за кораблями… — Они заслонили собой проход, но я успел схватить глазами и чайку, и удалявшиеся постройки яхт-клуба, и отблеск солнца на серой воде и подумать, что в мое отсутствие между родителями произошла серьезная размолвка, но сейчас трещина сужается, и катер должен помирить их.

На обратном пути мы по очереди постояли за штурвалом, а маме даже разрешили включить тумблер сирены — катер требовательно аукнул встречной моторной лодке, и там случилась легкая паника: два мужика пожимали плечами и разводили руками, давая понять, что они ни в чем не провинились, а если и провинились, то больше не будут.

Мама засмеялась и поправила растрепанные ветром волосы.

— Джонки тут какие-то болтаются, — провожая взглядом моторку, сказал дядя Жора.

Хромоногий, так и не представившись, хрустнул защелкой окна и зевнул: «Ну что, на базу?»

— А вы еще кому-нибудь показывали? — равнодушным голосом спросил отец.

— Смотрел тут один… Вроде брать собирается, — опять зевнул яхтсмен. — Сказал, будет деньги искать.

— Давно? — напрягся отец.

— Вчера….

Отец с дядей Жорой переглянулись и одновременно вскинули брови. Они стояли рядом, плечом к плечу, и со стороны могло показаться, что отец посмотрелся в зеркало и вскинул брови. Зеркало в точности отразило его лицо, но одело по-другому: на дяде Жоре была синяя куртка с капюшоном.

— Вы тут живете? — отец показал пальцем на каюту в носу.

Бородач кивнул:

— Охраняю.

— Вы и в походах с Семен Семенычем бывали? — льстиво спросил дядя Жора, демонстрируя проницательность.

— Бывал, — хромоногий вел катер прямиком к причалу. — Всю Ладогу обошли, в Онегу этим летом собирались…

— И что же помешало?

— Здоровье… Инфаркт у Семеныча случился. Что характерно — на берегу. На воде ему сам черт не брат!

Мама покачала головой по поводу инфаркта, а отец поднял палец, обращая ее внимание на целительные свойства водных прогулок.

— Мы сегодня позвоним Семен Семенычу и дадим ответ, — сказал дядя Жора, садясь на откидной стульчик и задумчиво закуривая. — Сколько вам Семен Семеныч платит за охрану? Если не секрет.

— За охрану я с него денег не беру, — помолчав, сказал сторож-капитан.

— Во, как здорово! — поспешно сказал отец. — Это что, принцип такой?

— Принцип, — кивнул рулевой с усмешкой. — Он же с меня не брал, когда охранял…

Отец с дядей Жорой переглянулись.

— Понятно, — сказал дядя Жора.

Бородач крутанул колесо штурвала вправо, и катер, накренившись и сбавив ход, стал подбираться к причалу.

 

2

 

Отец ходил по комнатам, повторяя, что деньги — ерунда, не на те казак пьет, что есть, а на те, что будут, и не купить такой замечательный катер — головотяпство.

Убрав звук в телевизоре, он нервно щелкал ручкой переключения каналов. Ни одна из трех программ не могла снять его возбуждения. Он выключил «Горизонт» и сел рассматривать карты.

— Вот посмотри, Элечка! — восклицал отец, разглаживая бумагу. — Какой прекрасный маршрут я вижу!

— Меня не надо уговаривать, — напоминала мама. — Я согласна! Мне нравится! Но ты же знаешь Зину…

— Поговори с ней еще раз! — настаивал отец. — Ты ей про иллюминатор в камбузе сказала?

— Сказала!

— И что она?

— Хочет сама посмотреть. Я ее прекрасно понимаю.

— Но это же безумие, катер может уплыть в другие руки! — нервничал отец. — Жора сегодня обещал дать ответ! Почему он не звонит?

Я тоже переживал. Время шло к девяти вечера, а телефон молчал. Да, тетя Зина есть тетя Зина. Ее с наскоку не возьмешь.

Я решил воспользоваться своими каналами. Потихоньку взял несколько двушек из старой чернильницы в прихожей и сказал, что пойду немного прогуляюсь. Автомат на углу 5-й линии и Малого проспекта был свободен. Я набрал дяди-Жорин номер. Трубку, как и следовало ожидать, сняла его дочка Катька.

— Привет, — сказал я. — Это Кирилл. Только не говори, что ты со мной разговаривала.

Я расписал ей катер в лучших красках, как он того и заслуживал.

Катька была существом весьма влиятельным: родители стелились перед ее капризами, словно пытаясь загладить свою вину за метр восемьдесят ее роста. Когда мои родители были молодыми и ездили в экспедиции, я жил в семье дяди Жоры и Катькин характер познал досконально.

— А какие там яхтсмены ходят! — приврал я. — Широкоплечие, мускулистые! Не то, что ваши медики в очках и шапочках.

— Ты говоришь прямо, как мой папочка, — сказала кузина. — Он только что рассказывал про широкоплечих мускулистых яхтсменов. Они с мамой до сих пор этот катер обсуждают. Уже два раза валерьянку пили. А если честно, катер мне до лампочки.

— Катерина!.. — проникновенно сказал я. — Ты мне друг или портянка?..

— Ладно, — сказала Катька, — поговорю.

…Когда я вернулся домой, отец торжествующе ходил по комнате. Глаза мамы сияли радостью.

— Согласилась! — хлопнул в ладоши отец. — Зинаида Михайловна согласилась! Сейчас Жора звонит Семен Семенычу. Потом перезвонит нам.

Отца было не узнать. Он разве что не плясал матросский танец. Мама, сдерживая улыбку, накрывала на стол, и батя мешал ей — напевал и пытался вовлечь в вальсирование. Я радостно кувыркал по дивану кошку Сильву и обещал прокатить ее на пароходе.

Дядя Жора позвонил скоро и сказал, что завтра с утра нужно внести задаток в пятьсот рублей и потом спокойно оформлять. Но именно с утра!

Отец записал адрес и телефон Семена Семеновича.

Я сказал, что завтра у меня свободный день и могу составить отцу компанию.

 

Утром отец долго брился, причесывался, надел костюм с галстуком, новое пальто и придирчиво осмотрел себя в зеркало, словно мы шли не в сберкассу, а собирались в гости.

— Сынок, — поправляя галстук, сказал отец, — сегодня очень важный день. Теперь наша жизнь переменится, вот увидишь! Ты приобщишься к великой культуре мореплавания, я рад за тебя…

Я сказал, что тоже рад.

— Море развивает самодисциплину, выдержку, хладнокровие, — продолжал отец, по-разному примеряя шляпу. — И другие полезные качества! Ты знаешь, например, сколько морских узлов придумало человечество?

— Даже не догадываюсь, — сказал я, мягко тесня отца к двери. — Кроме одного, что у вас с дядей Жорой на пупках, никогда в жизни не видел.

Батя гордо рассмеялся, и мы стали спускаться по лестнице.

В сберкассе было душно, трещали кассовые аппараты, народ проверял лотерейные билеты по газетам, заполнял перьевыми ручками бланки, сидел на лавках, и батя, спросив последнего, мужественно встал в уголке и развернул «Ленинградскую правду» с Призывами ЦК КПСС к 61-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

Только через час мы вывалились из сберкассы, и батя, обмахиваясь шляпой, принялся ловить такси. Притормозили две машины с пассажирами на переднем сиденье, но все не по пути. Третья шла с поломкой в парк. Наконец мы подсели в такси, везущее двух женщин через Петроградскую.

 

Семен Семенович, не моргая, смотрел на отца:

— Вы что, передумали?

— Ни в коем случае! — сказал отец, входя в полутемный коридор коммуналки, и понизил голос: — Принесли задаток, как договаривались… — он быстро снял шляпу и приложил ее к груди, словно пришел с соболезнованием, а не с задатком.

Пожилой мужчина в темно-синих галифе и майке поскреб лысину и быстро оглянулся. На близкой кухне шкворчала сковородка и вкусно пахло жареным салом.

— Молодой человек с вами? — подозрительно спросил мужчина.

— Мой сын, Кирилл! — представил меня отец. Я поклонился и закрыл за собой дверь. Щелкнул замок. — Студент, — зачем-то уточнил отец. — Вчера вместе ходили на вашем катере. Очень понравилось!

— Так-так, — мужчина скрестил на груди руки и протяжно крикнул через плечо: — Дуся! Иди сюда! — нас определенно не спешили вести в комнату.

На крик бесшумно приоткрылась ближняя дверь, впуская на паркет холодную полоску дневного света от далекого окна, и мелькнула голова длинноволосого парня.

— Я тебя засек! — резко обернулся Семен Семенович. — Не хочешь работать — завтра пойдешь к участковому! Будешь хипповать в Сибири!

Дверь с парнем мгновенно закрылась, и мы разглядели полную пожилую женщину, шаркающую тапками из дальнего конца коридора.

— Чего это он? — она нацепила очки, болтавшиеся на резиночке, и удивленно посмотрела на отца. — Нет-нет, задаток не возвращается. Мы уже двоим отказали, что ж нам теперь, убыток терпеть! Задаток есть задаток…

— Пап, может, дядя Жора приезжал? — предположил я. — Спроси!

— Видите ли, в чем дело… — начал отец.

— Ничего не знаем! — махнула рукой женщина. — Если отказываетесь, сто рублей неустойка! Таков закон!

Размытая женская фигура босиком прошлепала на кухню и запричитала над сковородкой. В коридор с паровозным плачем выскочил ребенок и побежал, топая ногами по натертому паркету. За ним молча погналась женщина в халатике и вернула в комнату. Дверь за ними захлопнулась, и сквозь вой было слышно, как упал, дилинькнув звонком, велосипед.

Семен Семенович молча буравил отца взглядом и неприязненно косился на меня. Переговоры, как пишут в газетах, зашли в тупик.

— Еще и переоделся, — Дуся осуждающе разглядывала отца.

— Это, наверное, мой брат приходил! — отец развел руки. — Мы с ним близнецы! Посмотрите на меня! Ну! — Он выставил лицо вперед и покрутил им, чтобы показать и профиль. — Он в синей куртке был, да? — Отец понизил голос, давая понять, что тоже кое-что соображает в конспирации. — Принес вам задаток — пятьсот рублей! Правильно? Вы получили задаток?

Босая женщина вышла в коридор с чадящей сковородкой и сделала вид, что по дороге к комнате ей захотелось остановиться и посмотреть, сильно ли угорели шкварки.

— Что ты тут дымишь! — сказала Дуся, обращаясь к соседке. — Видишь, товарищи из Совета ветеранов пришли. Еще и жир капает! Сама оттирать будешь!

Женщина, не проронив ни слова, ушла с загадочной улыбкой Джоконды.

                                      (окончание следует)