ЧИКАГСКИЙ БЛЮЗ. VI. Холодный борщ

1

В субботу дядя Жора собрал всех у летней кухни и попросил плюнуть ему в левый глаз. Не сразу плюнуть, а потом, в течение дня, но плюнуть резко и неожиданно, чтобы дядя Жора испугался и у него перестал расти ячмень на глазу. Дядя Жора сказал, что в понедельник ему надо делать доклад на коллегии министерства, и не хотелось бы появляться с припухлым глазом перед московским начальством.
— Тут главное испуг, внезапность! — дядя Жора расхаживал по траве вдоль скамейки и поглядывал на нас, как командир на роту разведчиков, которую надо отправить в тыл врага; он явно переживал. — От испуга в человеческом организме вырабатываются особые ферменты, которые убивают микробы, вирусы и прочую мелкую сволочь, от которой вспухает глаз или, например, лезет на носу бородавка! 
— А зачем плевать, если достаточно испуга? — Катька спустила со лба темные стрекозиные очки. — Можно выскочить из-за угла в маске и — «Ха!», — она растопыренными пальцами схватила воздух перед собой.
— Не знаю, доченька! — остановился дядька. — Наверное, есть что-то ядреное в народном плевке! Тут главное, не упустить время, — дядя Жора поднес зеркальце к лицу и вновь оглядел свой едва припухающий глаз. — Как с такой шишкой в Москву поедешь? Позор! 
— Можно подумать, ты едешь не на производственное совещание, а не знаю куда... — тихо сказала тетя Зина.
— Конечно! — кивнул дядя Жора. — Я еду на свидание к артистке балета! 
— Не знаю, не знаю, — шутливо, но тревожно сказала тетя Зина. — Так переживать из-за своей внешности! Подумаешь, ячмень... Ты же не женщина. 
— Лучше не серди меня, — сказал дядя Жора, не глядя на супругу. 
Он намекал на утреннюю неудачную попытку тети Зины. Я сидел на балконе дачи, пытался читать «Войну и мир», заданную на летние каникулы, и всё видел, как в театре. Когда дядя Жора устроился с чашечкой кофе в беседке и развернул газету, тетя Зина принесла ему бутерброд с колбасой и попыталась плюнуть в глаз, но плевок оказался никудушным. 
— Плюнуть по-человечески не можешь! — фыркал и кипятился дядя Жора, счищая плевок с майки. — Я тебе всегда плюю!
— Да ну тебя! — тряслась от смеха тетя Зина и вытирала платочком свой подбородок. — Зажмурился от страха, как кролик, я и засмеялась! 
— А нечего было щеки перед плевком раздувать, как кобра. Я же тебе сказал:
«Неожиданно! Неожиданно!». — Дядя Жора хотел поднять бутерброд с ломтиком розоватой докторской колбасы, но его уже лизал спаниель Чарли. 
Теперь дядя Жора пытался привлечь к плевку остальных родичей, более умелых. Но никто не спешил браться за деликатное дело. Мой отец вообще не умел плеваться и всегда подчеркивал, что это дурной тон и бескультурье. Мама — тем более. Я, единственный и любимый племянник, побаивался: сейчас дядя Жора просит плюнуть, а когда плюнешь, он затаит обиду. Катька, похоже, тоже побаивалась. 
Она подошла к отцу.
— А если завязать глаз повязкой? — Катька стала осматривать его лицо, словно собиралась снимать мерку. — Я бы могла сшить тебе аккуратную повязочку. 
— Я что, Кутузов или пират Сильвестр из «Острова сокровищ»? Повязочку она мне сошьет! Представляю себя на трибуне с повязочкой! Зал обалдеет! Доклад по системам наведения сделает одноглазый! Да наше кабэ разгонят в три дня! 
— Ты думай, что говоришь! — Тетя Зина строго посмотрела на дочку. — Отец все-таки в министерство едет, а не на карнавал... Лучше бы аккуратно плюнула папе в глазик...
Катька покивала головой, давая понять, что только круглая дура будет плевать родному отцу в глаз. А как потом попросишь деньги на мороженое и разные заколки?
— А может, дать Чарлику полизать? — она присела к Чарли и стала чесать ему брюхо. — Намазать глаз чем-нибудь вкусным, и дать Чарлику. У собак слюна лечебная... А, Чарлик, полижешь? 
Чарлик уютно лежал на охапке свежего сена и всем своим видом давал понять, что готов помочь любимому хозяину, но пусть хозяин сам об этом попросит.
Моя мама вспомнила разные другие хитрости по борьбе с ячменями, бородавками и простудами — окунание в ледяную воду, жаркая баня... 
— Холодная водка! — вставил папа, но дядя Жора только махнул рукой и принялся рассматривать свой глаз в зеркальце на сосне: 
— Что за семейка! Никто плюнуть не может. Придется лечить борной кислотой. 
— Не советую! — Отец аккуратно взял брата за лицо и повернул к себе и, как врач, стал разглядывать едва заметный ячмень на нижнем веке.
Было видно, что дядя Жора едва сдерживается, чтобы не зажмуриться. 
— Помнишь, как мы в детстве ловили с мостков уклейку? — продолжал отец. 
— К чему ты клонишь с этой уклейкой?
— Мы смачивали булку борной кислотой и бросали в пруд. Эти бедные рыбешки всплывали кверху брюхом с выпученными глазами! — Отец осторожно сдвинул кожу на щеке брата, и стала видна красная припухлость на нижнем веке. Самое время, чтобы плюнуть, но отец отпустил кожу.
— Какая связь между мной и уклейкой? — нервно сказал дядя Жора, отодвигаясь от брата. — Не понимаю! 
— Будет обидно, если ты потеряешь глаз... 
— Что ты каркаешь! Уклейка всплывала! Я же не уклейка... Правда, Чарли?
Чарли перевернулся на спину, кокетливо сложил коричневые лапки и стал ждать, когда хозяин почешет ему брюхо. 
— Мне послезавтра на коллегии министерства надо быть. Как я с таким перископом покажусь перед коллегами? — Дядя Жора прилег к псу и водрузил на его брюхо ладонь. Чарли скосил глаза на хозяина и замер в ожидании ласки. — Закроют финансирование из-за дурацкого ячменя... — Дядя Жора поскреб пальцами, и Чарлик блаженно закатил глаза.
Тетя Зина пошла на соседнюю дачу советоваться насчет борной кислоты и, вернувшись, развела руками. Врач Розита Ефимовна тоже посоветовала быстро и неожиданно плюнуть.
— Ну вот, — обреченно сказал дядя Жора и обвел нас тоскливым взглядом, словно кто-то из нас был предателем и должен был выстрелить в него в конце фильма. — Даже медицина, понимаешь... Хорошо, плюйте! Только не тяните! Раз! — и готово! А то он, подлец, растет прямо на глазах...
На дядю Жору было жалко смотреть. Так переживать из-за ячменя на глазу! Но с другой стороны — он начальник крупного конструкторского бюро, ему надо быть в форме, на совещании будут министры, адмиралы, флотоводцы, и с припухшим глазом хорошо доклад не сделаешь. 
— Только не утопите проблему в разговорах! — нервничал дядька. — Плюнуть надо быстро и неожиданно. Цик! — и готово! Понятно? — Он вновь обвел нас взглядом, но теперь смотрел, как обычно, — бодро и задиристо. — Я вам только спасибо скажу. Может, даже премирую...
Дядя Жора ушел на веранду и стал копаться в ящиках письменного стола с зеленым сукном наверху. 
Отец, сторонник безопасной чайной заварки, взял мотыжку и втянулся в борьбу с травой, и плевать в глаз брату, судя по всему, не собирался. Тетя Зина с мамой стали рассуждать под навесом кухни, как лучше готовить холодный борщ. 
В трудное время тетя Зина всегда затевала для дяди Жоры борщ — холодный или горячий, в зависимости от сезона. Дядя Жора в таких случаях переставал сердиться и давал супруге советы. Тетя Зина прикидывалась, что она впервые слышит про толченый чеснок или стручок красного перца, который надо мелко иссечь и бросить в кастрюлю за десять минут до готовности, и принималась тут же исполнять указания мужа и льстивым голосом уточнять детали: «Жора, а чеснок лучше истолочь или порубить?» — «Истолки, истолки! — подходил дядя Жора. — Хохлятский борщ ценится толченым чесноком. И кусочки сала не забудь мелко обжарить!» — «Сало обязательно, — соглашалась тетя Зина. — Правда, Катерина не любит, но я ей отдельно сделаю, без сала». Сама тетя Зина терпеть не могла ни сала, ни чеснока, ни лука, ни — тем более — перца, но в тяжелые для мужа времена была готова не только съесть натертую чесноком корочку хлеба, но и сгрызть за компанию зубчик-другой, нахваливая аромат чеснока и его целебные свойства. 
Теперь они с моей мамой гремели кастрюлями под навесом и затевали уличный обед на две семьи — со скатертью, супницей, цветами в вазочке, с салфетками и прочими важностями. Иногда тетя Зина наклонялась к маминому уху и что-то быстро говорила с улыбкой. Похоже, она втайне радовалась, что муж поедет в командировку с вздувшимся глазом. Вот поест вволю холодного борща с укропом и сметаной и поедет в эту противную Москву. 
Дядя Жора ходил по участку, листал на лавочке бумаги, заходил в дом, задумчиво чиркал в блокноте, разговаривал с Чарликом, но, оказавшись рядом с кем-нибудь из нас, напрягался и широко раскрывал глаза, как приговоренный к расстрелу герой, которому хотят надеть на голову черный мешок, а он гордо усмехается: «Не надо. Пусть все видят, что я не боюсь смерти». 
Ясно, что при таких выпученных глазах неожиданного плевка не получится.
Катька сидела в беседке лицом к лесу и тренировалась. Звука плевка я не слышал, но видел, как ее плечи и голова подавались вперед, а потом она вытирала подбородок платочком. Дохлый номер. Я понял, что спасать дяди-Жорин глаз и конструкторское бюро выпадает мне.

2

Я взял велосипед и поехал к Зяблику на Лесную. На повороте к его дому я услышал негромкий свист. Остановился, оглянулся. Свист шел откуда-то сверху. Я слез с велосипеда и задрал голову. Хитро улыбающийся Зяблик, как Соловей Разбойник, сидел в развилке старого дуба, покуривал и разгонял дым ладошкой. Зяблик приложил палец к губам и показал, чтобы я тихонько поставил велосипед в кусты у забора и залезал к нему. 
В лучах солнца рыжая голова Зяблика казалась огненной. Меж ветвей и листьев стояли прожекторные струи дыма. Я взглянул по сторонам и быстро залез. Зяблик подвинулся, и я сел рядом; ветка вздохнула и просела. Сверху было видно, как мама Зяблика в купальнике и панамке собирает в саду крыжовник, а две дачницы моют у рукомойника посуду. Сестра Зяблика Тонька катала в коляске куклу и напевала. 
Зяблик выслушал мою просьбу и помотал головой:
— Не-е... Другому я бы плюнул, а твоему дядьке боюсь. Он клюшку о Кузю сломал, когда тот на катке матом ругался. Сейчас обещает премировать, а плюнешь — пендалей надает. 
Я нашептал Зяблику, что буду с ним рядом, и надо, чтоб дядька напугался до шока, иначе не поможет.
— Вообще, я их все время путаю, — сказал Зяблик. 
— Не спутаешь. Мой батя в город уехал.
Зяблик помолчал и плюнул вдоль забора навесным, чтобы показать, что вообще-то он в форме. С такой дырочкой меж зубов, как у Зяблика, можно цыкать как из автомата — далеко и быстро. Хорошо, что я про него вспомнил.
Зябликова мама, такая же рыжая, как и сын, ушла с крыжовником в дом, и мы стали разговаривать громче.
— Ты же в самодеятельности играешь, — польстил я. — Даже Онегина можешь.
— Да меня вообще, на фиг, на «Ленфильм» приглашали. Там рыжие на вес золота. Мне в массовке пять рублей в день обещали.
— Так любой может перекраситься в рыжего и грести деньги лопатой...
— Темперамент не перекрасишь. У нас, рыжих, темперамент особый. А сценический образ? — Зяблик вновь плюнул, и я залюбовался: не плевок, а торпеда! Розовая куколка, стоявшая меж штакетин забора, повалилась в кусты и застряла. — Я в массовке не уважаю. Хочу партизана-разведчика сыграть. Или хулигана в кепке и с фиксой. — Зяблик цикнул еще раз, и куколка с шорохом упала на землю. 
— Профессионал! — похвалил я точность плевка. 
— Ну дак! — Зяблик бережно облизнул губы, словно протер точное оружие. — Я прошлой зимой снегиря с куста сшиб. Можешь у Грини спросить. Вообще я курицу с пяти метров в глаз бью. А сколько заплатишь, если соглашусь?
— Два рубля.
— Три! — сказал Зяблик и цикнул.
— Ладно, — подумав, сказал я. — Только не тяни. Приходи через полчаса. А то ячмень вырастет и поздно будет. Ты наплети дяде Жоре, что решил стать физиком, и спроси — куда, дескать, на физика поступать? А как начнет рассказывать, что они с братом задачки по физике щелкали, как орехи, ты и плюй. И помни — он должен испугаться! 
— Испугается, — с улыбкой подмигнул Зяблик, — до самого шока. 

3

Когда я вернулся, ни дяди Жоры, ни Чарлика на участке не было. Женщины с хрустом резали под навесом кухни свекольную ботву и негромко переговаривались. Катерина в новом купальнике и с листом подорожника на носу загорала на надувном матраце. 
— А где они?
— В лес пошли, папаня доклад учит. — Она вялой рукой указала на калитку, темневшую под деревьями в конце участка. 
— Без перемен? 
— У меня не получается. — Вид у сестрицы был совершенно сонный. — Тебе придется.
Я залез на балкон, сел поближе к перилам и открыл своего Толстого. Вид на нашу сцену был, как из ложи. Скоро начнется... Я чувствовал себя суперагентом и великим комбинатором одновременно. 
— Катерина, ты «Войну и мир» прочитала? — громким учительским голосом спросил я сверху. 
До сих пор не могу понять, зачем я это сделал!
— А як же! — отозвалась Катька и перевернулась на спину. — «Все счастливые семьи похожи друг на друга. Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»! Что наглядно видно на примере наших семейств!
Реплика была явно дерзкой и подковыристой, в катькином стиле. Реакция не замедлилась сказаться. 
— Что ты имеешь в виду? — Тетя Зина грозно обернулась к дочке. 
— Семейное счастье, — томным декадентским голосом отозвалась Катька. — Холодный борщ, как мерило благополучия... 
С такой интонацией в кинофильмах обычно изъяснялись разные белогвардейские прихлебатели и пошедшие против трудового народа эмигрантские поэтессы. Мне показалось, что барские насмешки над борщом и семейным благополучием пришлись не по душе тете Зине. 
— Мерило! — громко повторила она. — Не мешало бы и тебе поучиться готовить борщ! — Она повжикала ножом по брусочку, вытерла лезвие о подол фартука и продолжила резать свекольную ботву. — Ростишь их, ростишь... Мы-то в ваши годы по матрасам и шезлонгам не разлёживались. Правда, Элечка? — позвала она мою маму в союзницы.
— По-разному бывало, — мама сняла с полки огромную суповую кастрюлю и почерпнула ковшиком воду из ведра. — На колодезной делаем? 
Тетя Зина кивнула и стала вспоминать, как она училась в медицинском техникуме, а по вечерам торговала пирожками в электричке. 
— Ящик тяжелый, в вагонах холодно, на окнах иней... Иду, как Белоснежка по лесу...
Катька фыркнула и затряслась от смеха: «Белоснежка!»
— Что ты ржешь! Поржи у меня! — обернулась к дочке тетя Зина.
Я тоже тихо захлюпал смехом, представив себе тетю Зину в образе Белоснежки. Одна мама, плотно сжав губы и нахмурив брови, сдержалась. 
— ...И тут он, как гномик из сказки... Морячок. Лейтенант. Забрал двенадцать последних пирожков и говорит: садитесь, погрейтесь... Устали, наверное? Вот такие были люди. Пожалел девушку. 
— Клеился! — сквозь смех проблеяла Катька; она вновь перевернулась на живот и спустила лямки купальника, что бы не оставить не загорелых полосочек. — А ты и не поняла.
— Вы посмотрите на эту фифу! — Тетя Зина отложила ножик, уперла руки в бока и уставилась на дочку, лежащую за низкими кустиками сирени. — Яйца курицу учить будут! Это я не поняла! Мы не хуже вашего понимали, откуда ветер дует, только держать себя умели! У парней на багажниках не ездили, за талию их не обхватывали! Девичью честь имели! С солдатами по кустам не хихикали... 
— И чем же с лейтенантом кончилось? Зря он пирожки скупал?
— Ты думай, что говоришь! Пирожки скупал! Он для своих матросов взял, в часть ехал.
— Так чем кончилось-то?
— А тем и кончилось, что я ему только имя свое назвала! — Тетя Зина загремела посудой. — Это вы сразу телефоны даете!
— Конечно, — продолжала лезть в бутылку Катька. — Телефонов в общежитии не было, вот и не давали.
— Ах, телефонов у нас не было! — Мне было видно, как тетя Зина потянула со стола половник. — Ах, семьи у нас несчастные! — Она с шорохом разрезала юбкой кустики сирени и мгновенно оказалась в тылу у дочки. Катька обернулась, взвизгнула, успела вскочить на четвереньки, и тут тетя Зина с хорошим замахом, как будто играла в лапту, шлепнула ее половником по заднице — бемс! Я даже не успел крикнуть сестрице, чтобы она удирала. 
Катька протяжно ойкнула и припустила к дому, поддерживая чашечки купальника. 
— Свинство! Свинство! Просто свинство! — Я слышал, как она затопала на крыльце босыми ногами и хлопнула дверью. 
— Поговори у меня! — тетя Зина вернулась под навес кухни, бросила на стол согнувшийся половник и с ледяным лицом продолжила готовку борща. — Бесстыжая твоя задница! Семейное счастье она подковыривает, борщ ей не нравится! А не ешь!
Во дает тетя Зина! Никогда бы не подумал, что она врежет взрослой дочери поварешкой по одному месту! 
С балкона хорошо было видно, как мама торопливо брякала рукомойником под сосной, споласкивая длинные оранжевые морковки. 
Сдерживая смех, я открыл Толстого и зачем-то вновь прочитал про несчастные семьи, каждая из которых несчастлива по-своему. 
Дядя Жора с Чарликом не появлялись. 
До прихода Зяблика оставалось минут десять. 
Тут внизу стукнула верандная дверь, из дома выскочила Катерина в новом брючном костюме и стремительно зашагала длиннющими ногами к воротам. На согнутой руке болталась голубая сумочка.
— Ты куда собралась? — с удивлением, переходящим в тревожную догадку, окликнула ее тетя Зина.
— За семейным счастьем! — звонким от напряжения голосом крикнула, не оборачиваясь, Катька. — Ты же внуков хотела? Солдатами пугала? Вот и будут вам внуки! Спиши пока рецепт борща! 
«Катерина! Вернись! Не смей!» — запаниковала тетя Зина, но гордо поднятая голова Катьки уже стремительно неслась над забором в направлении вокзала и пляжной цивилизации. 
— Господи, что делается!.. — Тетя Зина опустилась на табуретку, выронила ножик, закрыла лицо руками и заплакала. — Жора! Где этот Жора?
Мама бросилась утешать тетю Зину. Я, перепрыгивая через ступеньки, слетел с балкона и бросился в лес на поиски дяди Жоры. 
Угроза насчет внуков от солдата не показалась мне пустой угрозой. Боевые ребята в армейской форме с чистыми белыми подворотничками и запахами одеколона по выходным наводняли курортный городок — они задирались к нашим пацанам на танцах, клеили девчонок в парке и стояли с транзисторными приемниками на ступенях вокзала, браво поглядывая на дачниц. А Катька стала решительная, в дядю Жору: сказано — сделано! Может получиться, как в том анекдоте: «Армянское радио спросили, что может быть хуже для репутации порядочной семьи, чем машина “Запорожец”»? — «Беременная десятиклассница!», — ответило армянское радио. 

(окончание следует)