Виктор Гюго, «ОТВЕРЖЕННЫЕ»

Категорически вас приветствую. Сегодня я продолжаю обозревать книги из читательского рейтинга самых любимых литературных произведений. И на сей раз вашему вниманию представляется обзор самой большой по объёму книги из всего этого списка. Собственно, это, скорее всего, будет самой большой моей книгой нынешнего года. К прочтению которой я подбирался очень долго. По целому ряду причин, среди которых размер — не самая главная. Эту книгу и этого автора мне настойчиво не рекомендовали. Одни говорили, что содержание так себе. Другие — что авторская манера написания весьма спорна. Но я упрямый. И что я могу сказать по итогу? Как хорошо, что никого из них я не послушал. Ибо это однозначно одна из лучших книг, прочитанных мной в 2023 году.

Виктор Гюго, «ОТВЕРЖЕННЫЕ»

«Les Misérables». Роман, писавшийся почти двадцать лет. Знаете, есть такие книги, прочтение которых — это твоё личное достижение. Как медаль или даже орден. Ты их покоряешь, как скалу, поднимаешься наверх и смотришь оттуда на мир внизу с чувством гордости за себя. Это великолепные книги. Которые ты осилил с удовольствием. Превозмог. Победил. Которые тебе понравились. Но перечитывать которые ты не будешь никогда в жизни. Для меня это, к примеру, «Игра в бисер» Германа Гессе, «Иосиф и его братья» Томаса Манна или «Улисс» Джеймса Джойса (хотя, его я, быть может, ещё и перечитаю). И вот теперь к этому списку добавились «Отверженные» Виктора Гюго. Говорю прямо: книга просто великолепна. Более того, делюсь радостью: я, наконец-то, нашёл автора, которого буду читать, когда у меня закончится Диккенс. А мои постоянные читатели знают, насколько это серьёзная оценка. Но здесь решил объём. При всём моём восторге от «Les Misérables», осилить их по второму кругу за пределами даже моей отмороженности.

Во всём же остальном... Когда я начал читать, у меня откровенно перехватило дыхания от масштаба и автора, и самого произведения. Я слышал, что для французов Виктор Гюго, как для нас Александр Сергеевич Пушкин — «их всё». Теперь я понимаю, почему. Начнём с того, что он — человек-эпоха. Родившийся в начале XIX века, и ушедший в его конце. И в том, что он написал, эта эпоха описана и отражена настолько подробно и глубоко, что после выхода романа его назвали «континентом Гюго». И да: Гюго — это даже не «человек и пароход». Это реально «человек-континент». Гюго — это нечто среднее между Достоевским и Диккенсом, да ещё и с размахом Льва Толстого. Туда же можно смело добавлять Чернышевского. И вот всё это — в одном флаконе. Повторяю: не удивительно, что французы до такой степени его обожают и считают величайшим писателем своего народа. И если у нас на этот счёт существует спор, кто круче — Толстой или Достоевский — то во Франции никакого спора нет. На Гюго там буквально молятся. Ну, так ведь есть за что. Вообще, я сегодня часто буду его сравнивать с другими великими классиками. Это нормально — он из их числа.

Для начала поговорим о его литературном стиле. Он довольно самобытен, при том, что одновременно здорово напоминает всё тех же великих. Уже упомянутые масштабы Толстого сочетаются у него с диалогами в стиле Достоевского (впрочем, только «в стиле»: в этом смысле Фёдор Михайлович недосягаем). Сюда же можно прибавить вполне диккенсовские описания. Кстати говоря, с Диккенсом мсье Гюго вообще активно перекликается. Вплоть до того, что скрыто его цитирует. К примеру, говоря о причинах Великой Французской Революции он буквально воспроизводит фразу из «Повести о двух городах»: «Молнии не много нужно времени, чтобы поразить человека. Но быстро ли собираются тучи, чтобы ударила молния?» ©. Я её хорошо запомнил — это мой любимый роман Диккенса. Я даже специально посмотрел, какой из романов раньше вышел, чтобы понять, кто кого цитирует. Судя по датам, цитирует и в самом деле именно Гюго. Что ж, это преимущество большого чтения: возможность наблюдать такую вот перекличку великих писателей через века. Это неимоверно приятно.

Но совершенно уникальная черта самого Гюго — его «отступления». То, что некоторые считают недостатком. Только, знаете: а мне нравится. Гюго периодически уводит мысль в сторону и начинает рассуждать, либо же просто рассказывать о самых разнообразных вещах. И при этом Гюго вообще не торопится. Как говорится: кто понял жизнь — тот не спешит. Иногда эти отступления доходят до сотни страниц. По сути, это отдельные новеллы, встроенные в основной текст. К примеру, рассказ о старом епископе — святом человеке, которого в начале книги встречает главный герой и который его изменяет полностью. Гюго буквально рассказывает всю его жизнь, причём, подробно, вскрывая мотивы, описывая духовную жизнь, увязывая всё это с историей Франции сперва времён Наполеона, а потом Реставрации. И этим, по факту, затянувшимся прологом ты буквально зачитываешься. Точно также Гюго уже в середине книги рассказывает о битве при Ватерлоо, подробно её описывая, разбирая все её ключевые моменты, моделируя, как она могла пойти, сложись всё чуть иначе, указывая все её «точки бифуркации». Читая это, я весьма живо представлял его на передаче у Дмитрия Юрьевича Пучкова (aka Гоблин) на месте Клима Жукова или Егора Яковлева — вполне органично бы вышло. Что-то отдалённо напоминающее такие «уходы в сторону» я наблюдал, пожалуй, только у Германа Мелвилла в его «Моби Дике». Только там меня это раздражало, а здесь — вполне пришлось по душе.

И это только стиль. В общем-то, всего лишь оформление. Внешняя сторона. А есть ещё и внутренняя. И она просто неимоверной силы. Если бы меня спросили, что я считаю главной темой «Отверженных» то я назвал бы одно слово: несправедливость. Она — это главный подтекст всего основного сюжета. Гюго (возможно, сам не до конца осознавая) буквально пинает ногами буржуазное общество. За его ханжество. За его двуличность. За его лицемерие. За его людоедское нутро. Но, главное — за его несправедливость. Жизнь отверженных людей он описывает буквально по-диккенсовски. Но здесь, при всей схожести, чувствуется и разница между ними. Иной характер. Иной темперамент. Если Диккенс, описывая, тяжело вздыхает и говорит о достойном принятии испытания судьбы, то Гюго — борец. Он яростно негодует и требует, чтобы несправедливость была устранена. Что и не удивительно: он из поколения детей революции. Человек, который понимает — судьба здесь не причём. И для него революция — это буквально инструмент Бога по устранению несправедливости. Что в самом начале метафорически показывает сильнейшая сцена, когда старый епископ (эталонный пример христианского праведника) преклоняет колено перед умирающим бывшим деятелем Великой Французской Революции и просит у него благословения. У Гюго эта сцена практически иконографична. Для него Бог — это совесть. И его герои, движимые этим, бьются и погибают на баррикадах во время парижского восстания 1832 года.

Вот что поразительно: я вдруг обнаружил, что, при всей действительно колоссальной разнице в менталитете, Гюго задаётся абсолютно русскими вопросами: что важнее — закон или совесть. Один из главных антагонистов книги — полицейский надзиратель Жавер. Ведь он, если разобраться — кристально честный человек. Абсолютно неподкупный. Но он фанатично служит закону. Для него это практически религиозный акт. Всё, что выходит за рамки закона, для Жавера — зло, которое надо уничтожать, вообще ничем не заморачиваясь. И ему абсолютно чуждо любое милосердие. Он даже не представляет себе, что это. Для него даже понятия такого не существует. Только чистая формальность: соответствие букве закона. И самый яркий пример здесь даже не его отношение к главному герою (Жану Вальжану), а эпизод с Фантиной (матерью Козетты). Как он буквально ни за что почти ломает ей жизнь. Хотя, скорее, почти добивает — жизнь у неё и так была уже сломана. И ведь добил бы, не вмешайся главный герой. Так вот, Жавер — это олицетворение классического западного общества. Того самого, в котором «главенство закона» любой ценой. Но что если этот закон несправедлив и аморален? Что тогда? Именно этим вопросом задаётся и русский народ, и великая русская литература: «Как судить будем: по закону или по совести?». И когда ближе к концу Жавер переживает тяжелейший моральный надлом на данную тему, для него это такой шок, что он самоубивается. И не удивительно. Ведь многое из того, что он сделал по жизни, при новых вводных предстаёт в совершенно другом свете.

Но главное зло у Гюго всё же не от какой-то абстрактной «системы». И даже не от того самого буржуазного общества. Оно от людей. Гюго относится к исключительно редкому разряду писателей, которые действительно умеют изображать мразей. Так, чтоб до нутра пробирало. До самой глубины глубин. Раньше я такое, разве что, видел у всё тех же Достоевского и Диккенса. Но вот только Диккенс мразей рисовать хоть и умеет, но не любит. Диккенс добрый. Его человеческое зло, скорее, придурковато, анекдотично и слегка гротескно. У Достоевского же, напротив, мрази инфернальны. Они у него такие, что хочется просто сжигать из огнемёта. Вот лично для меня первые два места в «горячей тройке» мразей мировой литературы чётко занимают его персонажи: папаша Карамазов и Тоцкий из «Идиота». Но вот на третьем месте теперь будет стоять Тенардье — персонаж Гюго. И это совершенно другой тип мразей. В отличие от Диккенса и Достоевского, у Гюго они — бытовые. Это так называемые «добрые люди». Они же «порядышные». Вот именно так, как я это слово написал. В святом Евангелие таких называют «фарисеями». Те, кто самоутверждается в своей т. н. «добродетели» за счёт других. Ханжи, лицемеры и подлые твари, искренне уверенные в собственной «благочестивости». Именно такие «порядышные» затравили мать Козетты — фактически свели её в могилу. Ни за что, ни про что. Одна из таких «порядышных» не пожалела денег, съездила в другой город, выяснила, что у той есть незаконнорожденная дочь, и «обличила грешницу» (которая ей вообще ничего дурного не сделала, как, впрочем, и никому другому). Другая такая же «порядышная» вышвырнула её с работы (тоже совершив, со своей поганой точки зрения, благочестивый поступок). И ещё целая череда таких же «порядышных» довели несчастную девчонку до смерти. В буквальном смысле слова. С ней, в итоге, такое происходить стало, что реально до слёз. Но зато все они «порядышные». И ведь не поспоришь. Как же они, наверное, удивились, обнаружив себя в адском котле. Опять же — искренне.

В этом смысле даже Мариус, один из, вроде как, положительных героев ближе к концу тоже начинает вести себя как мразь. Такая же — «порядышная». Уже по отношению к главному герою. И уж с моей точки зрения — однозначно. Хотя, с позиции европейской морали его поведение объяснимо. Но кто я такой, чтобы судить великую и непогрешимую европейскую мораль.

Ну, и, буквально, лицо уже неоднократно упомянутого буржуазного общества — Тенардье. И это ТАКАЯ гнида, что глаза на лоб лезут. Причём, ты полностью осознаёшь, что типаж-то вполне жизненный. Данная особь изначально не менее «порядышная», чем все предыдущие персонажи. А, в итоге, оно становится натуральным упырём-уголовником — максимально омерзительным, особенно на контрасте с бывшим каторжником Жаном Вальжаном. Хотя, почему «становится»? В том-то и дело, что оное существо всегда таким было. А тут он просто скинул личину. Как и все они. Всё их общество. Гюго это настолько мощно показывает, что остаётся только руками развести. Он — французский Достоевский, препарирующий человеческие души.

Вот только его очень странное «понять/простить» вызывает у меня, мягко говоря, недоумение. Понимаете ли, друзья мои, это всё та же разница между «добрым» и «добреньким». Конкретно в этом случае, быть «добреньким» к злодею можно только за счёт его жертв — прошлых, и, что самое замечательное, будущих. В финале «Отверженных» Тенардье не просто не наказывают: «добренький» и «порядышный» придурок Мариус ещё и кучу денег ему отгружает. Ну, так: совесть свою успокоить что бы. В результате чего это животное, переехав в Южную Америку, становится работорговцем. А теперь прикиньте, какому количеству людей оно после этого сломало жизнь. Хотя, какое ещё «после» — ИЗ-ЗА этого. Если бы это писал Диккенс — Тенардье бы сдох. Если бы Достоевский — Тенардье уехал бы на каторгу навсегда. Но, увы. Без комментариев.

Но, в принципе, и Жан Вальжан ведёт себя откровенно странновато. Я понимаю, что он вступил на путь исправления (а в данном конкретном случае — практически на путь святого). Не буду говорить, что он ведёт себя глупо. Я, в общем, понимаю его мотивы. Но быть хорошим человеком и быть мазохистом на грани суицида — это не совсем одно и то же. Опять же, в ряде случаев он даже о той же Козетте не думал. А что бы стало с ней, если б его принял тот же Жавер, которому он картинно признался, дав даже свой домашний адрес? Это ещё чудо, что Жавера, в итоге, перемкнуло и он главного героя отпустил. А на каком дне Козетта бы оказалась, повернись всё иначе? Ну, тут, опят же, можно только развести руками — у Гюго, местами, очень специфические взгляды на благородство. Мне не понятные.

Видите, какие эмоции эта книга у меня вызывает? А такое — весьма себе показатель. И я отлично понимаю, почему «Отверженные» попали в читательский ТОП-список любимых книг. Даже не стану говорить, рекомендую я этот роман или нет — и так очевидно.

Ну, а добавить могу вот что: «Отверженные» Виктора Гюго — это предпоследняя книга в упомянутом списке. Я «обозрел» уже девять из десяти. Остаётся одна — последняя и она же самая популярная, стоящая на первом месте. Попробуйте угадать, что это за книга. Принимаю ставки в комментариях.

Хорошего вам чтения, друзья.