ЧИКАГСКИЙ БЛЮЗ. РАКИ (окончание)
Мы торопливо заработали веслами.
— Жора, ты как? — периодически интересовался отец, глядя на пальцы, вцепившиеся в спинку кормы. Дядя Жора показывал большой палец и просил еще выпить. Потом он сказал, что поплывет вместе с фляжкой — так удобнее: не придется останавливаться. Я тревожно вертел головой, надеясь быстрее увидеть берег, а когда дядя Жора, хорошенько согревшись, стал протяжно командовать: «И-и-и раз! И-и-и два!», мне показалось, что чуть правее нашего курса кто-то крикнул. Отцу тоже показалось, и мы перестали грести, прислушиваясь.
— Э-ге-ге! — закричал отец, и с берега отозвались:
— Эй, на лодке! Греби сюда!
— А ты кто? — крикнул из воды дядя Жора.
— Сейчас узнаешь... — где-то совсем неподалеку пообещал мужской голос и запоздало представился: — Ефим я...
Мы с отцом продолжили грести. Только бы дядя Жора не околел в этой студеной водице. Какой такой этот Ефим?
На берегу в сухом сизом ватнике стоял вчерашний лодочник: ему было нехорошо.
Дядя Жора, тяжело ступая, вышел из воды. С него текло. Мы с отцом помогли ему стянуть разбухшую куртку, сапоги, брюки... Ефим кружил вокруг нас и покачивал головой, словно постиг в своей жизни нечто новое. Я догадался, что сходство отца и дяди Жоры смутно тревожит его.
— Лодку-то брали... на троих, — наигранно веселым голосом сказал Ефим, заглядывая дядьке в лицо, — а стакан налили один. — Не справедливо...
— Где ты видишь троих? — стучал зубами дядя Жора, натягивая на голое тело мой свитер и штаны.
— А как же! — Ефим неуверенно потыкал в нас пальцем. — Вот ты, вот он и вот парень. А? — в голосе появилась тревога. — Он в куртке, а ты без куртки... На нем брюки, а ты без...
— Да вот моя куртка лежит, — дядя Жора прыгал на одной ноге, пытаясь другой попасть в штанину. — Протри глаза.
Отец неподалеку размашисто ухал топором, заваливая сухую сосенку.
— Не, ребята, я не понимаю, — заволновался Ефим, суетливо взглянув сначала на отца, потом на дядю Жору. — Вы что, хотите меня надинамить? Вас же трое?
— Помог бы лучше костер развести, — увиливал от ответа дядя Жора. — Сейчас разберемся...
— Ну, разберись, — обиженно говорил лодочник. Он вставал на колени, раздувал подернутые пеплом уголья и скашивал на меня глаза: — Они что, двойняшки?
— Кто? — я ломал через голое колено хворост и зябко поводил плечами.
— Ну, эти... Я же вижу! — настаивал Ефим.
Я пожимал плечами, и лодочник морщил лоб, словно в него заколачивали гвоздь:
— А у вас осталось?
— Должно остаться...
— Ёкалэмэнэ! Трясет шибче этого, — он кивнул в сторону дяди Жоры.
Потом мы растирали дядю Жору джином и дали выпить Ефиму.
— Я вас сразу вычислил, — говорил повеселевший Ефим, не выпуская из рук открытой бутылки. — Проснулся в сарайке — колотун бьет. К мосткам вышел, лодки счел — одной не хватает. И стакан мой на пеньке стоит. Я его понюхал, тут меня и озарило! Пошел тропкой по бережку и на палатку вышел! Не, в натуре, приезжайте в любое время. У нас все путем!
Ефим ушел опохмеленный и удовлетворенный. Мы натянули над костром веревку, повесили сушиться одежду дяди Жоры и завалились в палатку спать.
На этот раз я проснулся от ядовитого запаха, резавшего ноздри. Он безусловно шел от костра, который отец устроил по таежному способу: несколько бревнышек складывались друг над другом, как карандаши в пачке, поставленной на ребро, — вбитые в землю колышки не давали им рассыпаться. Когда середина бревен прогорала, их следовало сдвигать навстречу друг другу — таежная непрерывка, как объяснил батя. Вновь паниковать я не стал и выбрался из палатки тихо.
Солнце уже поднялось над низким противоположным берегом и добивало остатки тумана, жавшегося к камышам.
Огонь образовал в бревнах промоину, их острые концы горели свечным пламенем, и между ними дымилась и вспыхивала зелеными и синими огоньками спекшаяся куча дяди-Жориной одежды — капроновая куртка, брюки, свитер... Чуть поодаль стояли его сапоги с парящими голенищами.
Я ковырнул палкой кучу — она стала гореть веселее. Едкий химический запах усилился. Обойдя костер с другой стороны, я попытался отобрать у него остатки одежды — дымящийся рукав куртки и слипшийся кусок штанов, в которых угадывались карманы. Оборванная веревка, привязанная к двум соснам, тоже дымились...
«Пусть хоть выспится перед таким испытанием», — подумал я, осторожно забираясь в палатку и укладываясь рядом с посапывающим в спальном мешке дядей Жорой.
Под брюками на отце оказались бледно-зеленые армейские подштанники, которые он предложил брату как временную меру, пока что-нибудь не придумается. Натянув их, дядя Жора принялся гневно разоблачать порочный вкус брата в выборе цвета нижнего белья и косился на мои брюки — не предложу ли я поменять их на его подштанники. Я делал вид, что не понимаю его взглядов — заявиться в Зеленогорск в зеленых кальсонах не совпадало с моими представлениями о прекрасном. Тем более, когда у тебя в городке есть знакомые девушки. Мне было жалко родного дядьку, но, глядя на него, я отворачивался и фыркал от смеха.
Отец возился у костра и делал вид, что кашляет от дыма:
— Нормальный вид, кхе-кхе... Интеллигентные такие подштанники. Может, еще у Ефима чем разживешься... — Он вытирал слезы и обещал сдавленным голосом: — Куртку я тебе дам...
— Куртку! — расхаживал в сапогах и подштанниках дядя Жора. — А это чем закроешь? — он показал на гульфик кальсон без единой пуговицы. — Сядешь в автобусе, и все вывалится! Куртку до пупа он мне даст!..
— Не бойся, — подбадривал отец, — твой коршун не выпадет из гнезда...
— Хорошо бы такси или частника поймать, чтоб до самого дома, — задавив смех, рассуждал я. — Тут километров сорок, не больше.
Мы провели сквозную ревизию имеющихся тряпок, но ничего путного не вырисовывалось. Дядя Жора умудрился спалить даже трусы и вязаную шапочку, забравшись в спальный мешок после растирания голышом.
— А если сделать из одного одеяла юбочку, а из второго, прорезав дырку для головы, пончо? — показывая руками, предлагал отец. — Я дам тебе свою шляпу. Неплохой, по-моему, ансамбль...
Дядя Жора, катая желваки, принялся заворачиваться в одеяло, но тут же с гневом отшвырнул полотнища:
— Я что — Васисуалий Лоханкин?
— Не нервничай, — говорил отец. — Давай попробуем сделать тунику. Скрепим на плечах веревками. Будешь, как римский патриций!
— Хрениций!.. — ворчал дядя Жора, усаживаясь на пенек и проверяя взглядом гульфик. — Тебе хорошо говорить!
— А помнишь, как мать после войны сшила нам брюки из ленд-лизовского одеяла! — загорелся новой идеей отец. — Сносу им не было! Может, попробуем раскроить?
Дядя Жора молчал, давая понять, что с дураками разговаривать не намерен.
Я осторожно подал идею:
— Может, прорезать в рюкзаке дырки для ног, и надеть его на манер шортов-бананов?
Дяде Жора задумался, звонко хлопнул себя по лбу, назвал меня гением и сказал, что можно попробовать сделать одежду из ватного спального мешка — прорезать дырки для ног и рук, перетянуть лишнее в талии ремнем, а капюшон надеть на голову, чтобы вся конструкция не сползала вниз. Мы с батей, прыснув, в общих чертах одобрили экстремальный тип одежды, и дядя Жора, схватив охотничий нож, принялся за раскрой и примерку.
Сначала он прорезал для ног слишком маленькие дырочки, стесняясь показывать при ходьбе кальсоны, и мы забраковали модель, как непрактичную для передвижения компанией: мешок висел ниже колен, и дядя Жора едва передвигал ноги.
— Да просунь ты их подальше! — настаивал отец. — Подними мешок выше колен, пусть торчат сапоги и немного подштанники. Будет типа простеганного ватного комбинезона с шортами. Зато пойдешь, как человек, а не какая-нибудь гусеница!
— Конечно, — одобрил я, — будете, как средневековый франт с картинки: шорты-бананы, сапоги, зеленые чулки обтягивают ноги, крепкая палка в руках...
Дядя Жора посмотрел на меня уничтожающе, но совет принял.
Рюкзак, который мы помогли ему надеть за спину, придавал ему вид фантастический, но бывалый: человек вышел из леса, он и спит, и ходит в универсальном спальном мешке. Капюшон надежно защищает его голову от клещей и комаров...
Кряхтя и сожалея, что нет зеркала, а смотреться с лодки в воду опасно, дядя Жора взял в руки спиннинг, повесил на грудь бинокль и повел плечами: «Ну как?»
— Главное, что тебе удобно, — подбодрил отец. — Садись в лодку, капитан!
Ефима мы не нашли. В открытом сарае валялись только стоптанные сандалеты и стоял ящик пустых бутылок с запиской: «Кто возьмет — убью! Ефим». Мы привязали к мосткам лодку и поставили в сарай весла.
Автобус приехал почти пустой, и дядя Жора юркнул в него первым. Он забился к окошку и, повернувшись к отцу, сказал, что надо было дождаться темноты и тогда ехать. Он походил на гусеницу.
— Ничего, — отец похлопал его по ватному плечу. — Кронштадтские нигде не пропадали! — Он предложил ему снять с головы капюшон и надеть шляпу, но брат отказался.
Я протянул кондукторше деньги, как выяснилось — мало.
— Если с вами инвалид, пусть покажет удостоверение, — сказала кондукторша.
Я извинился и откопал еще тридцать копеек. Дядя Жора достал из футляра бинокль и навел окуляры на кондукторшу.
— Да ладно, — махнула рукой тетенька, оторвав билеты на двоих. — Пусть не показывает... — И пошла на свое место к двери.
Дядя Жора перевернул бинокль на уменьшение и посмотрел ей вслед. Две бабульки с корзинками, сидевшие сзади на возвышении, дружно перекрестились и стали смотреть в окно замороженными глазами.
В Зеленогорске мы сошли не у вокзала, а попросились у водителя доехать с ним до кольца — там начинался пустырь с подступавшими к нему кустами.
Пацан в школьной курточке, когда мы пробирались по канаве вдоль Кривоносовской, выстрелил в спину дяди Жоры из рогатки и заулюлюкал. Я потопал ему вслед ногами, но не побежал.
— Надо послать Кирюху на разведку! — вглядываясь через бинокль в конец улицы, сказал дядя Жора. — Может, и одежду принесешь?
Я сказал, что попробую.
— Дуй, Кирилл, — дядя Жора сунул мне бинокль, а отец, покопавшись в ведре, прикрытом папоротником, достал крупного красного рака.
— Дашь Чарли, чтобы не скулил. Ключи на месте. Если нарвешься на тетю Зину, скажи, что мы пьем пиво у ларька, сейчас подойдем... И мигом обратно!
Не доходя до дачи метров двести, я лег под куст и навел бинокль на веранду дяди Жоры. Сквозь крупную листву сирени и тюлевые занавески на окнах смутно виднелась тетя Зина. Вот она появилась на крыльце, заперла дверь и, беззвучно шевеля губами, повертела головой: наверное, звала Чарли. Точно! Они вышли из калитки, и тетя Зина опустила ключи в карман халата. Огляделась и направилась в конец улицы. Чарли, шныряя по обочине и задирая лапу у каждого дерева, потрусил за ней. Скорее всего, она ненадолго пошла к соседке — Розе Ефимовне. Ага, вот они повернули к ее дому и скрылись в калитке. Я опрометью бросился назад доложить обстановку.
Дядя Жора азартно посмотрел на меня, на отца и, выскочив из канавы как мог припустил к даче. Мы шагом обогнали его у поворота.
— Открывайте дверь, готовьте одежду! — распорядился он, придерживая одной рукой капюшон, а другой подтягивая то, что считалось в его одеянии штанинами.
Дядя Жора важно прохаживался у своей веранды в отцовских штанах и свитере, когда вернулась тетя Зина с Чарли и недоуменно оглядела его:
— В чем это ты?
— Промок немного, Сергей дал сухое. Где ты ходишь?
— Не хватало еще тебе простудиться! — тетя Зина стала торопливо отпирать дверь. — К Розе Ефимовне за рецептом ходила. Как ваша рыбалка?
— Рыбы нет, а раков полное ведро наловили. — Дядя Жора закинул на плечо рюкзак и вошел в дом.
С колотящимся сердцем я влетел на нашу веранду и столкнулся с отцом:
— Ты ведро из канавы брал?
Отец страдальчески зажмурился и приложил руку ко лбу:
— Беги! Может, еще там! Стой!
Я вернулся. Отец вошел в комнату, скрипнул дверцей платяного шкафа и вынес мне хрустящую пятидесятирублевку:
— Если нет, то пробегись по буфетам, может, купишь. — Отец хлопнул себя по затылку. — Вот дураки!..
...Обежав все буфеты, включая банный, я поплелся в рыбный магазин на проспекте Ленина, надеясь купить хоть какой-нибудь рыбешки.
У ворот закрывшегося рынка сидел на ящике инвалид Шлыков. Перед ним на куске фанеры краснели раки. Они были размером с наших и также вкусно пахли укропом, лавровым листом, перцем...
— Самых крупных уже разобрали, — важно сказал Шлыков. — Сейчас и этих разберут, мужики за деньгами побежали.
— Это откуда? — торопливо спросил я.
— С Красавицы, кажется, — сказал Шлыков. — Дай закурить.
— Беру все! За сколько отдадите?
— За что купил, за то и отдам, — с достоинством сказал Шлыков. — Десятка!