Точки

Гнутов был абсолютно прав, когда бил таких, как он. Ведь он видел в них свое отражение, а бить себя самого значило бы — сойти с ума и сдаться. Поэтому он бил их, пьяных и беспомощных (последнее не всегда). Бил до остервенения. О, если бы кто-то так же обходился с ним, может всего этого бы не случилось, и Гнутов вернулся в семью, пусть и побитой собакой, и снова зажил нормальной жизнью... Но с ним случилось кое-что пострашнее. То, что заставляет даже опытных мытарей и блудниц посторониться и попридержать язык, когда идет великий мученик любви. Настоящей, безумной, безжалостной... бессмысленной. Вот то, что всегда бывает с другими. По аналогии со смертью. Только неизвестно еще что хуже.

— Где она?! — тряс он за грудки очередного избитого им полубомжа (или бомжа, кто ж их разберет).

Один старый живучий питух¹ и бродяга как-то сказал ему:

— Если хочешь поймать ее, ты должен освоить «систему точек». Знаешь, что такое «точка»? Это зыбкое явление. Сегодня она есть, а завтра она расползется, как дым, как воспоминание... «Точки» все время меняются, даже самые закостенелые часто исчезают, тухнут... гаснут, в смысле... как звезды... Извини, я говорю витиевато... Но только в нашем городе больше тысячи «точек», а знаешь, сколько их по стране? Ого-го! Я много где бывал, поверь старому капитану! А ведь такие, как она, часто не ограничивают себя пределами одного города... знаю я этих космополиток... сам херней этой по молодости страдал... видишь шрамы?.. Бычки тушил об руки, как пацан мамин... чтоб в себя прийти... А как же еще?.. Знаю-знаю, что ты чувствуешь. Только ты это брось, если заживо сгореть не хочешь... А не можешь, ну тогда слушай! «Точку», на которой найдешь ее в следующий раз, невозможно предугадать. Тут нужно выработать чуйку. Прислушивайся к разговорам, следи за глазами, эти гады всегда врут, часто без всякого смысла, человеческого в них ни на грош... Запоминай ее передвижения, но не надейся на их постоянство, держи в голове всю схему. Главное, не дай ей соскочить с маршрута. Упустишь, поедешь в другой город искать... а там уже никогда не найдешь. И сам потеряешься. Запомни: чуйка! Если слышал, что на такой-то блатхате завязалась знатная попойка, крутят очередного коммерса, загулявшего, дуй туда... Но знай, эти суки... Прости, — сочувственно похлопал он Гнутова по плечу. — Но эти суки непредсказуемы. Кого и чего они предпочтут в следующую минуту сам черт не знает... Это не мы с тобой. Как компасы — за концом идем... Впрочем, херня это все. Одумайся. Мое сердце засохло в тоске, и поделом! Не жалуюсь. Кхе-кхе...

Закашлявшись, старик втянул в себя поглубже беломорину и, покачиваясь, побрел куда-то. И глядя ему вслед, на его сутулую грязную, в какой-то побелке, спину, трудно было поверить, что все это он сказал сейчас... что не пригрезилось.

— «Точки», значит... — сжал Гнутов до боли кулаки, хрустнув косточками. Иногда ему казалось, что он в состоянии убить ее этими самыми кулаками. Но когда находил, падал перед ней на колени, а зло срывал на других. Все замирало каждый раз, когда он появлялся (известное дело, любовь — штука страшная, не влюбленные перед ней трепещут): смешки, плевки, разговорчики... все захлебывалось в вынужденном молчании. Некоторые по-собачьи отводили глаза... кто-то смущался... другие сочувствовали... тайно, трусливо презирали. Одна она смотрела ему прямо в глаза, будто оценивая... прощупывала, заглядывая в самую душу. А потом вдруг разражалась неистовым злым хохотом, самым постыдным, самым вульгарным. Тогда и остальные понемногу оживали и начинали шевелиться, вонять и посмеиваться. Брали стаканы, наливали и пили...

Гнутов после того, как с ней встретился, потерял не только покой, но даже тягу к спиртному. Но ради нее он пил. Когда она приказывала. Потому что она терпеть не могла трезвых мужиков рядом с собой.

Гнутов помнил тот роковой день, когда ее встретил. Казалось бы, что еще может случиться на обочине жизни? Но вот случилось. Кто знает, где тебя застигнет любовь, будь начеку, бодрствуй, говорили древние. Привалившись к стене, он грелся с бомжами в переходе в полудреме. Но дрема сгинула... Напротив сидела она, не на полу, а на гладких плитах ограждения лестничного спуска в метро, где стеклянные большие окна... И яркий солнечный свет очерчивал ее со спины, и волосы... оттенял, она сидела, закинув ногу на ногу, но не по-женски, а по-хамски — лодыжкой на колено, а какой-то лохматый бомж напряженно ковырялся в подошве ее сапога.

Тут Гнутов почувствовал в себе прилив неведомой силы, он поднялся, подошел к ней и, отпихнув бомжа, сел рядом. В глазах ее было нечто... такое сладострастное страдание, что чтобы раствориться в нем, он готов был отдать все... всего себя, только бы сгинуть в этой пропасти с ней вместе.

Но ей он быстро надоел. Казалось, она не уважает его за его же преданность: ей нужен такой, чтоб бил ее плеткою, а не послушный выдрессированный пес. Да и плетки ей уже не нужно... все было раньше, все ей будто опостылело... И напоив его, она каждый раз исчезала. Сама никогда не напивалась. Очнувшись, Гнутов снова жадно искал ее. Положение его было отчаянным. Можно было бросить пить, но как справиться с этим? Бывшая жена злорадствовала, узнав о его пиз... скитаниях. «Доигрался, сволочь?! Так тебе и надо, сдохнешь с какой-нибудь шмарой под забором! Так мама моя и говорила, дура я была... Не захотел нормально жить, паразит!» И заходилась в кислых рыданиях. А друзья только растерянно разводили руками, когда слышали о нем.

Однажды Гнутов решился. И спрятал за пазухой нож. «На этот раз убью, найду и убью!» И снова пальцем тронуть не мог. А если подводила чуйка и он ошибался, не найдя ее, то избивал других. Врывался, как ураган, и укладывал первого попавшегося с лету, а затем принимался лупить остальных... широкими мазками разукрашивал морды, бешеный, как Ван Гог! Казалось, так он перебьет ради нее целый город, но полчища их пополнялись... и имя им легион... а она все мелькала, мелькала среди них... появлялась ненадолго:

— Выпей, Володя. Слушайся свою даму... — И снова исчезала, с другими... расплываясь в пьяной дреме, как сон... будто и не было.

А Гнутов все искал, с разбитыми кулаками и лицом, расхристанный, измотанный, с разъяренными глазами... Если бы она была привязана к кому-нибудь, было бы проще, но кто мог ее привязать? Она никого не любила и искала, кажется, одной лишь погибели... И поэтому металась по городу, как болезнь, как зараза... А он видел, как быстро она рассыпается, как увядает и портится ее лицо... и скоро умрет. И тем сильнее хотел спасти ее. Работу бы он нашел, все бы вернул: статус, положение, деньги. Только бы она была с ним... спасти ее! Вековечная глупость...

Его нашли менты привалившимся к стенке в переходе, где обдувало сквозняком, и теплый с холодным воздухом мешался, и ноги его были разметаны по полу, будто в движении... будто спешил человек и упал, как валятся загнанные лошади. А в глазах застыл страх неизбежного...

Из подъехавшей кареты скорой помощи вышли два санитара, стали ворочать не окоченевшее еще тело и... порвали рубаху на груди. Там, как у старого пирата, все было исполосовано, как если бы кто-то хотел начертить карту сокровищ. Схема была запутанной и крайне сложной, только тертые калачи — старожилы подземки и почетные сомелье помоек — могли, усмехнувшись, разобрать в этих рисунках попытки запечатлеть «систему точек», по которой Гнутов безнадежно искал свой «клад»... И минутой молчания и стаканом дешевенькой водки почтить память еще одного верного солдата любви.