Своими словами (окончание)

События конца сентября-начала октября 1993 года, которые в свое время были названы «путчем номер 2», давно уже не вызывают в обществе особого отклика: дело было давно, кто там на ком стоял, кто прав, кто виноват, да какая теперь уже разница. Визуальный ряд был примерно одинаков что в 91-м, что в 93-м. Тот же Белый дом. Те же танки и БТРы. Те же действующие лица и исполнители. Только некоторые из них поменялись ролями, а некоторые — нет. Ну и танки и БТРы по Белому дома в 91-м все-таки не стреляли. Так что, по аналогии с кинематографом, часть вторая — «путч номер 2», — как ей и положено, была помасштабней, больше действия, больше крови. Причем все «актеры» — кто выжил, конечно, — были помилованы и после «съемок» тихо-мирно разошлись по своим делам. Впоследствии они с меньшим или большим успехом играли другие роли. Ну а блокбастер «The Buttle for White House, Part Two: Inversion Attack» собрал свою кассу и сошел с большого экрана. Посетители редко интересуются этим старым невнятным боевиком. Кто там герой, кто злодей? Хеппи-энд формально есть, но тоже какой-то сомнительный.

Все же сдую с этого кино пыль. Тем более что я — как принято говорить, по стечению обстоятельств (стеклись и засосали) — оказался хоть не на самой «съемочной площадке», но неподалеку.

Сентябрь 93-го года. Всего-навсего чуть больше двух лет назад Белый дом был символом свободы. Теперь, напротив, там окопались реваншисты, и Белый дом, соответственно, — символ возврата в проклятое прошлое. Произошла рокировка, инверсия, как в футболе, где во втором тайме команды меняются местами.

Кризис начинался чуть ли не за год — воистину загодя, — и к моменту кровавого его разрешения все в общем знали расстановку сил — настолько, насколько о ней проинформировали СМИ. В ходу тогда был термин «руцкисты», которые позиционировались как страшная вражеская сила. Сам Руцкой, лидер мятежников, рисовался предателем демократических идеалов.

Второй лидер вредоносных депутатов — Хасбулатов (рифма, да!), был спикером Верховного Совета и также одной из главных мишеней демократической прессы.

Штурм Белого дома вообще готовился загодя, со шпыняния этого самого Хасбулатова и вообще прокоммунистического Верховного совета — тормоза реформ. Агиткампания велась нешуточная. Была, например, придумана формула «БиДе» (Белый Дом); Знаменитая Московская Газета объявила конкурс на лучшее похабное название для засевших там депутатов, даже с какой-то серьезной денежной премией; победил, если не ошибаюсь, поэт-юморист Владимир Вишневский — с вариантом «съездюк».

Еще весной 93-го прошел знаменитый референдум «да-да-нет-да» — эту формулу, представляющую собой правильный порядок ответов на вопросы, долбасили по телевизору с утра до вечера, как некую мантру: «да» Ельцину, «да» новой Конституции, «нет» Верховному совету, «да» его переизбранию (кажется, так). В общем, пропагандистская кампания, предваряющая штурм, вышла вполне эффектной и эффективной.

С другой стороны, если не смотреть телевизор, не читать политические статьи в прессе и не ездить в район Красной Пресни, можно было вообще не ощутить, что намечается маленькая война. Но я-то по долгу службы приезжал на «Краснопресненскую» почти ежедневно.

Еще за две-три недели до исторических событий там, угрюмо жужжащими кучками, собирались какие-то неопрятные мужчины, которых все обходили стороной. Пахло потом, плохим табаком, неблагополучием и злобой. Люди эти выглядели неприятными, но в принципе безобидными — такая особая порода городских сумасшедших, из той же серии, что собирались тогда по выходным у музея Ленина, напротив не огламуренной тогда еще Манежной, и торговали всякой экзотической дребеденью: советскими значками (отрадой иностранных туристов), антисемитской прессой, Лениным, Сталиным, Гитлером вперемешку с обычной порнографией. В обычный ассортимент живописных торговцев, кстати, обычно входили вымершие нынче порнографические газеты, скверно отпечатанные на скверной бумаге. Позднее я прочитал у Бунина о том, как в 20-е годы в Москве тоже торговали с одного лотка и брошюрами Ленина, и открытками с голыми бабами. Все это, в порядке некоей метафизической шутки, странно перекликается со словами самого Владимира Ильича, язвительно писавшего в свое время, что от буржуазного писателя публика требует «порнографии в лицах и картинках, проституции в виде дополнения к "святому" искусству вашему». Порнушка стала дополнением к самому Ильичу.

Сама по себе заварушка началась в конце сентября. По телевизору показывали уличные беспорядки, орущую толпу, бросающую камни в милиционеров. Сообщили о том, что один офицер милиции погиб. Потом пошло еще хуже. Вокруг Белого дома стали наваливать баррикады из хлама. По какой-то программе пустили Си-эн-эн. Они установили камеру на крыше гостиницы «Украина» и пускали в эфир креатив: здание Верховного Совета с титром «Крайзис ин Раша». Из живого пока было только мельтешение людей за кучами досок и арматуры, их флаги и транспаранты.

Помню, как 3 октября отрубились телеканалы, а на паре сохранившихся, дециметровых, поверх изображения высветилась надпись: «Вещание прекращено ворвавшейся в здание вооруженной толпой».

На одном канале фоном для этих невероятных и страшных слов шел некий кукольный мультик, с угловатыми персонажами, словно собранными из конструктора «Лего», — или это куклы занимались тем, что строили фигурки из деталек? — а на другом — старый американский фильм-катастрофа про захват и последующее крушение многострадального «Боинга-747». Мне тогда это показалось весьма многозначительным.

«Так, понеслось», — подумал я и, схватив ручку и раскрыв тетрадь, стал записывать все происходящее. Было наивное, щекочущее нервы и несколько тщеславное чувство причастности к Большой Истории.

На следующий день, как раз в утро штурма, я поехал на работу, которую никто не отменял, более того: это ведь предназначение и долг прессы — отслеживать судьбоносные события.

Доехал на электричке до Киевского. Из окна вагона смотрел, как пара военных вертолетов — кажется знаменитые, неоднократно испытанные в деле «Ми-24», «крокодилы», — очень низко, плавно, медленно и бесшумно перемещались наискосок в белесом небе в сторону центра города.

На вокзале же была обычная суета, хотя до эпицентра событий отсюда — метров пятьсот. Кучка подростков столпилась на парапете у лестницы, ведущей с платформы вниз, на площадь, — там, в проеме между домами, можно разглядеть верхнюю часть Белого дома, башенку с позолоченными часами. Стрельбы еще не было.

С «Киевской» я, как всегда, доехал до «Баррикадной». Грозное карканье репродуктора объявило, что необходимая мне станция метро, «Улица 1905 года», перекрыта, поезда проходят ее без остановок. Поэтому до работы я шел от «Беговой» — под звуки стрельбы и канонады, доносившейся все ближе, ближе...

Внутри здания все были на нервах. За окнами, напротив, через улицу, выстраивались крытые темно-зеленые военные грузовики, перебегали автоматчики. Мы вели себя так, как, наверное, обычно ведут себя люди в такой ситуации. Чувства притупились. Слегка посасывало под ложечкой, но... острого мандража не было.

Шептались, что же будет. Не ворвутся ли к нам «руцкисты», как накануне пытались ворваться в «Останкино». Кто-то шутил. Я обронил фразу: «Издержки жизни в историческую эпоху» и гыгыкнул. Пожилой охранник вытащил откуда-то охотничье ружье, длинное такое. Потом явились люди в боевом снаряжении, с автоматами, пара-тройка человек. Звякая, прошли по коридорам. При всем при этом Учреждение работало в обычном режиме, и в обеденный перерыв я вместе с сослуживцами отправился в столовую покушать. Было два часа дня или около того.

Именно в тот момент, когда мы отобедали и поднялись из-за стола, с улицы послышались резкие и близкие автоматные очереди, которые сразу же смешались с оглушительным звоном стекла. Машинально повернув голову «куда не треба» — к окну, я увидел на той стороне улицы людей в камуфляже, которые, пригнувшись, бежали по газону и тротуару. А военные грузовики к тому времени уехали.

Кто-то из присутствующих рявкнул: «Всем лежать!». Все и легли.

Стрельбы больше не было, и когда мы оправились от смятения, оказалось, что в столовой окна не пострадали, зато на лестничной площадке все было засыпано битым стеклом, а в уцелевших фрамугах зияли дыры от пуль в сеточках трещин. Кто-то полоснул, видать, целенаправленно по застекленным лестничным пролетам.

К счастью, никто не пострадал, и пули только разбили оконные стекла и понаделали щербин на стенах и с нижней стороны лестниц.

А потом радио бодро рассказывало об успехах армии и милиции, о том, что победа уже практически одержана, осталось переловить некоторых убежавших мятежников. Не они ли, убежавшие, стрельнули по нам?..

Вечером выяснилось, что на крыше якобы залег снайпер и даже подстрелил кого-то — в том числе врача «скорой помощи». Поэтому мы выходили с работы парами и тройками: сказали, что одинокий человек больше провоцирует, чтобы по нему стрельнуть. У метро у «моей» группы проверили документы какие-то весьма веселые омоновцы.

Домой я опять, само собой, ехал с Киевского вокзала. С перрона отчетливо были видны горящие окна Белого дома — несколько живых, бурлящих светло-оранжевых пятен в ряд в кромешной темноте. Уже было известно, что «наши победили».

Через пару дней, ощущая смутную щекотку в солнечном сплетении, я прошелся по тем местам — мимо горелого Белого дома, здания СЭВ (тогда еще не прижилось, что это мэрия), там и сям зиявшего раскуроченными проемами окон, вдоль битых витрин на Калининском (сейчас — Новом Арбате). Ну а на премию за героическую работу, выданную всем сотрудникам, пребывавшим в Учреждении в тот день, я купил «мыльницу» — магнитофон «Панасоник», который доблестно прослужил у нас на кухне примерно десять лет.

За эти события в Москве никто не ответил, все были поголовно амнистированы. Если кто предполагал такой ход развития событий, мог смело отправляться на Пресню и в «Останкино» со снайперской винтовкой, как на сафари, вволю пострелять по живым мишеням и потом — если бы его кто-нибудь самого не пристрелил — быть отпущенным.

Ну, постреляли, ну, покрошили пару сотен человек, ну, Белый дом горел живописно. Ну и что. Те, кто выжил в катаклизме, в пессимизме пребывали недолго. Кто-то где-то губернаторствовал, кто-то еще чего-то возглавлял. Никто никакого путча больше устраивать не пытался. Вроде как протрезвели. Побузили — и будя. И вопрос — почему это за убийство, даже случайно-нечаянное, человека сажают в тюрьму, а массовая гибель от автоматов-пулеметов в центре Москвы прошла вроде как по разряду стихийного бедствия, — так и остался наивным, дурацким, никого не интересующим.

***

Под этим и подведу пока черту. Первые два десятилетия жизни, наверное, каждому из нас (если, конечно, не испытал человек именно в этот период особенных каких-нибудь горестей) кажется раем.

Рай, правда, давно поблек, эдемские розы осыпались, мы выросли. Прощай, детство и юность наша, — или до свиданья в неком идеальном пространстве-времени, где все, что мы любили, чем себя тешили, окружит нас уже навсегда. Все вернется. И никто не станет спорить, что достойно вечности, а что нет, — потому что спорить будет некому, не о чем и незачем. Там будут сплошь «непродвинутые» банальности: любимый плюшевый медвежонок, древние кассеты, истрёпанные книги, запах костра, «два-три заката, женское имя и темная горсточка земли родной».