Своими словами (продолжение)

Когда я заканчивал школу, время было уже совершенно другое — перестроечное. Пресса бурлила, обличала брежневский застой, вранье, лицемерие. Журналисты становились властителями дум. Я сначала, советский ребенок, удивлялся: как это им разрешают писать такое, печатают на публичное обозрение и не сажают? И пришел к выводу: вся так называемая гласность — это подстава, игра КГБ с целью выявить инакомыслящих. Пусть поговорят, а потом... Хотя видел: к «игре КГБ» все не свести. Слишком многое вокруг стало изменяться, рушиться. Еще вывешивали по праздникам портреты Ленина на серых административных зданиях, размахом этак в десять этажей, и в каждом зрачке умещалось по окну, но уже появились у метро так называемые «кооперативные» палатки (это целая эпоха!), в которых продавали пеструю и соблазнительную дрянь, уже можно было говорить недопустимые ранее вещи, и даже читать их в легальной прессе, а не в плохих ксерокопиях, а также смотреть в видеосалонах бездуховность, разврат и насилие. Эпоха, иначе говоря, была интересная, романтическая, с надеждами. Не говоря уж о том, что мы были куда моложе, заря юности туманной со всеми вытекающими.

Но как же мы не ценили ни юности своей, ни окружающей нас романтики! Чего мы хотели? Свободы? А что это слово — свобода — значило для нас? Да, привлекательный термин, обозначающий... что? изобилие в магазинах, открытые границы? Никто не мог сформулировать внятно. Хотели, словом, чего-то большего, чего-то лучшего. Не знали мы, что за это придётся заплатить. И не будет больше юности, не будет романтики, не будут западные поп-дивы обоих полов доброжелательно петь про Россию, Сибирь и Горбачева, и поп-див этих не станет — растворятся они, сгинут вместе со всей «дискотекой 80-х» (еще нашедшей, впрочем, последний приют и заработок в России нулевых), вместе со всеми трогательными приметами времени, с «дутыми» сапогами-луноходами, вареными джинсами, двухкассетниками, видаками etc.

***

В учебном заведении, по-старому полиграфический техникум, по-нынешнему не менее полиграфический колледж, куда поступил после школы, я был рад, что после школы перешел на некую новую ступень. Сразу же нам было объявлено: это вам не школа, все серьезно, все по-взрослому. В моей группе оказалось большинство девушек, но было и несколько мальчишек. Многие из них считали техникумовское образование лишь «трамплином» для поступления в вуз. Меня тоже отец настраивал так: техникум дает базовую специальность, лучше поучиться в нем, чем еще два года протирать штаны в школе, ну а потом можно без проблем поступить в институт.

Лучше всего — на журналистику. Среди других ребят в нашей группе (а их всего-то было, если не ошибаюсь, пять человек) почти все метили потом в журналисты. Было три парня, имена которых начинались на А.

А., например, сын каких-то высокопоставленных родителей, твердо знал, что потом будет поступать в МГУ. У него были все атрибуты богатого тинейджера, мальчика-мажора: двухкассетник, видак, модная одежда. Он проучился два или три курса, потом его все-таки отчислили, ибо на фига все это ему было нужно. С ним дружил М., красивый, мускулистый парень, импозантный, пользовавшийся большим успехом у девушек. Он тоже стремился заниматься журналистикой.

Другой А. занимался общественной и комсомольской работой, был целеустремлен, аккуратен и, конечно, тоже не связывал свою жизнь с корректурой. Так, трамплин, первый этап. Рассказывал, то ли в шутку, то ли всерьез, что хочет стать функционером, аппаратчиком, партийным деятелем. Он закономерно стал комсоргом нашей группы. Если не ошибаюсь, после окончания техникума он остался в нем на какой-то административной работе.

Третий А. поступил на наш факультет и вовсе, как он сам говорил, случайно. Кажется, просто ему не хватило проходного балла на ту самую «Технологию фотомеханических процессов». Его родители недавно приехали с Севера — в советские времена многие ехали туда «за длинным рублем». Отработай там несколько лет — и будущее обеспечено. Они купили квартиру в ближнем Подмосковье. Разумеется, у А. тоже был двухкассетник. Серьезный символ благосостояния. Мы сдружились. Но этот парень тоже не доучился до конца, перевелся наконец на более близкий ему факультет. Хотя мы продолжали общаться.

Но особенно близко мы сошлись с Д. Он любил видео и хэви-метал. При этом обладал незаурядными литературными способностями и был грамотен. У нас было «соревнование», кто получит больше пятерок по гуманитарным предметам. Обычно была «боевая ничья». Так образовалась наша троица.

Кажется, никто из однокашников в мало-мальски известные журналисты так и не вышел. Но тогда были надежды. Мы учились, веря в себя, в свое будущее, и это как-то сочеталось с теми переменами, что шумели уже вовсю по стране.

***

Можно составить такой список популярных в то время среди молодежи вещей: «Мастер и Маргарита», «Депеш мод», двухкассетный магнитофон, Жанна Агузарова, дутые сапоги, «Ласковый май», Борис Ельцин, «Дети Арбата», Александр Солженицын, вареные джинсы, «Наутилус Помпилиус», видеомагнитофон, хэви-метал. Я свалил, как видите, все это в кучу малу. Ну а разве не куча мала была тогда в наших головах?

Мы учились в то время, когда вера в Ленина тихой сапой разрушалась, но о скором крушении социализма еще мало кто думал. Стало повольнее — и это уже считалось большим достижением.

В наш техникум зачастили какие-то мутные социологи, выясняющие, чем живет и дышит молодое поколение. Составляли портрет молодежи в эпоху перемен. Они договаривались с преподавателями, и мы то и дело заполняли тесты. «Кто из современных журналистов Вам наиболее интересен?» Я вписывал Юрия Щекочихина, автора занимательных статей о преступности и коррупции в «Литературной газете». «Кто из литературных героев вызывает у Вас большую симпатию?» Я писал: «Раскольников». А что, юношеский максимализм.

Странно смешались тогда в головах наших социалистическая пропаганда и новые веяния. Мне кажется, что это хорошо видно на примере нашумевшего тогда фильма Сергея Соловьева «Асса».

С главным героем, Банананом, которого сыграл знаменитый питерский богемный персонаж Африка, все ясно: символ добра и света, образец прогрессивной молодежи. Ну а отрицательный герой, Крымов, которого сыграл Станислав Говорухин, теневой бизнесмен, коррупционер, мутные связи с КГБ, — стал чуть ли не символом советской эпохи. Хотя, казалось бы, ну как предприниматель и мафиозо может им стать? Но ведь стал. И миллионы зрителей «Ассы» вздыхали: вот какие люди на самом деле правили нашей страной при Брежневе, а мы и не знали...

Тут, в отношении к этому герою, смешались ведь и «антисоветские» наши позывы, и то, что нам было вбито советской пропагандой. Кто такой этот ужасный Крымов? Бизнесмен, предприниматель. Ему сочувствовать нужно. Ведь именно он враг «совка». А подавался в фильме, воспринимался зрителями как персонаж из той, презренной, преодолеваемой эпохи, где коррупция, лицемерие, двойные стандарты, Брежнев, которому вручают очередной орден или там инкрустированную сабельку... Именно с такими людьми мы и боремся в новую благословенную эпоху гласности, перестройки и ускорения. Помню, что тогда на Арбате (собиравшем тогда всех «городских сумасшедших»), на каком-то заборе, я увидел, среди прочих, листок с машинописными строчками — стихами, очень белыми и очень искренними:

Вы видели фильм «Асса»?
Вы поняли, кто правил нашей страной?
Вы поняли, кто будет править нашей страной,
если мы останемся такими, как были?..

Что на это можно сказать? Каша в головах. Ведь именно Крымовы — а кто еще-то? — вскоре стали хозяевами нашей новой жизни, рыночной экономики. Стали продюсерами тех самых светлых музыкальных мальчиков Банананов.

Что же на самом деле хотели те, кто приветствовал перестройку? Чего хотели мы, тогдашние подростки и молодые люди? Кто-то удачно сострил, это теперь известная шутка: «Работать, как при социализме, а получать, как при капитализме». Нет, никак мы были не готовы отказаться от завоеваний социализма, который вроде как не любили, и окунуться в мир «насилия и чистогана». Не готовы. А пришлось ведь.

В свободное от занятий время мы с моим другом Д. фарцевали у гостиницы «Космос». Она ведь у метро «ВДНХ». А стало быть, выбираясь от техникума по Ярославскому шоссе домой, мимо не проедешь. Мы не конкурировали с серьезными «фарцами», или «утюгами», поджидавшими своих клиентов-иностранцев на автостоянке у «Космоса», в «Жигулях» с полуоткрытыми дверцами. Они меняли иконы, матрешек и прочий русский эксклюзив на валюту и вещички. А мы всего лишь меняли значки с Горбачевым, которые делали сами (в киосках «Союзпечати» тогда, копеек за пятнадцать, продавались детские значки с персонажами советских мультиков, пластмассовые кругляши с бумажной картинкой под стеклышком; мы их вскрывали, выбрасывали Крокодила Гену и вставляли Михал Сергеича, вырезанного из газеты), на жвачки, ручки и прочую мелочевку. Выучили несколько слоганов, с которыми приставали к иностранцам: «Плиз, шевинг-гам, пен» и «Ченч он самфинг». Бегали от милиции. Милиция делилась на «форменных» и «штатников» — по типу одежды. Последние были трудновычисляемы и потому более опасны. Еще бегали от фарцовщиков-конкурентов.

Делали тайники в палисаднике, во дворе магазина «Свет», что через дорогу от «Космоса» (он до сих пор существует), зарывали нафарцованное добро, чтобы не «обули». Романтика.

А однажды я «фарцанул» аж футболку. Добрая пожилая американка в обмен на «Горбача» извлекла из сумки белую майку с красной надписью по-английски: какой-то там благотворительный забег 1988 года. Стыдно, но я так и не запомнил ту надпись. А футболка ведь вышла легендарная. В техникуме мне завидовал даже мальчик-мажор Леша, когда я ее надевал. 88-й год, свежак! А потом она прослужила еще десять лет. Хорошее качество ткани. Настоящая Америка, не Китай...

Я иногда думал: ну и как же это сочетается? Высокое и низкое. На уроках в техникуме, значит, я о классической литературе, о поэзии, об Альде Мануции, о Фоме Аквинском, и получаю за это, как правило, пятерки, ну а у «Космоса» удираю от ментов, унося трофей: жвачку... Как так можно, безобразие! Я в некоторой степени по этому поводу комплексовал.

Но вот, уже в начале 90-х, вычитал в примечаниях к роману Набокова «Дар» кое-что подходящее к моему случаю: «Дневники Чернышевского удивительны разноплановостью содержания. Разнородное содержание дневников объединяют два антропологических мотива: в человеке заслуживают равного внимания высокое и низкое; они уживаются, не смешиваясь».

Вот так. Антропологические мотивы. А у Набокова шла речь о том, что Чернышевского часто рвало — был беден, ел простую грубую пищу, желудок же был слаб, — и великий разночинец все это отмечал в своем дневнике, между куда более высоких рассуждений.

Помню удачный свой день. Солнышко, май. Я успешно сдал в техникуме очередной зачет по литературе. Именно о Чернышевском. О «Что делать?» А потом, по дороге домой, задержался у метро «ВДНХ». Там, у входа, щебетала стайка иностранцев, два пожилых туриста в панамках чего-то допытывались у русской девушки. Она обратилась ко мне: «Слушайте, может, вы понимаете английский?» Наверное, я был в той самой «легендарной» футболке. Я кивнул. Туристов, кажется, интересовало что-то совсем элементарное, вроде того, как пройти к ВДНХ (пятьсот метров от метро). В обмен на ответ мне вручили значок «Я люблю Нью-Йорк». Дизайн многим известен: латинское I, потом сердечко и NY. «Фенк ю! Ай лав Ню Йок вери матч!» — просиял я.

***

Как в «Республике ШКИД» (если кто-то еще помнит книжку и фильм с Юрским лохматых 60-х) одно время чуть ли не каждый воспитанник интерната стал издавать свою газету — так и в России начала 90-х появилось огромное множество периодических изданий, спонсируемых кем угодно. Вера в печатное слово в народе еще сохранялась, обличать грехи коммунизма еще было модно, чувствовать себя властителем дум — приятно. Большинство газет той поры себя не окупало, тем не менее журналисты и сотрудники жили хорошо. Видимо, спонсоры этих убыточных изданий банально отмывали деньги.

В типографии, куда я устроился работать после техникума, печатались многие из мелкотиражных газет: политические, мистические, эротические. К нам свежие образчики новорусской прессы приносил один из работников типографии. Своеобразный дяденька. Было известно, что в свое время Беллини (такое было у него прозвище) учился на философском факультете МГУ, а может быть, даже его окончил. Но... странности, психиатрическая клиника и диагноз: шизофрения. Уже много лет Беллини работал в типографии, время от времени ложась на плановую госпитализацию в желтый дом. Его болезнь проявлялась в безудержном резонерстве, он безостановочно что-то бормотал, иногда по-актерски управляя голосом и бурно жестикулируя, но смысл его слов уловить было трудно, кажется, это называется шизофазией. Философия, вкрапления поэтических цитат, политика, отрывки популярных песен (тут Беллини начинал приплясывать), классическая русская литература и — это был особый «пунктик», возможно, подробно освещенный в истории его болезни — публицистика разночинцев: Герцен, Добролюбов, Писарев. Однажды я, шутки ради, попробовал поговорить с ним в одном ключе, запустив такой же литературно-философский «поток сознания»; мне это удалось без труда, и коллеги аплодировали.

В общем он был безобидным шутом. В своем синем засаленном халате Беллини произносил в качестве приветствия что-нибудь вроде «Гоп! Краски жизни, звезды мира, бодался теленок с дубом, а зачем?!» — и раскладывал нам по столам экземпляры какого-нибудь порнографического «Мистера Х» или, напротив, респектабельных «Курантов». Приносил он порой и книжки — может, из своей личной библиотеки. Мне подарил академическое собрание сочинений Лермонтова, пять маленьких пузатых зеленых томиков, 50-х годов издания, слегка приплясывая и припевая при этом: «На севере диком стоит одиноко на голой вершине... Сосна, сосна-а...» — может, имея в виду меня, как знать.

На севере диком перемены между тем катили своим чередом.

***

Летом 1991 года я совершил, не по своей, естественно, воле, краткую вылазку в армию: забрили в мае, в июле я «вскрылся», пометив кровью казенные простыни, ну а в августе, во время Эпохальных Перемен 19-21 августа, лежал в провинциальной психушке и наблюдал события по телевизору.

Понял, что все рухнуло и отошло в область снов и преданий, сразу же. В стране переворот. У власти снова «настоящие» коммунисты. Говорят, Горбачев болен?.. Ха! Я как-то сразу понял, что он убит — ну, по крайней мере арестован, убьют потом... — черными этими коммунистическими заговорщиками. А стало быть, всему конец, всему едва проклюнувшемуся солнечному, теплому миру, который и не в политических особенностях для меня выражался, а в атмосфере, эмоциях, ощущениях, песнях...

Грохнувшая как обухом по черепу политическая катастрофа как-то слишком точно совпала с тем надрывным состоянием, в котором я пребывал тогда. Кабы мне не было так плохо, я, может быть, восхитился бы этой гармонией внешнего и внутреннего. В тот момент, когда кончалась (казалось мне тогда) моя жизнь, закономерно — ведь как она может сохраниться без меня? — кончается, закатывается моя эпоха, все, что было в жизни светлого, приятного, многообещающего, и сама страна погружается во мрак... А какая была надежда, как мы верили, но финита ля комедиа.

Горбачев, улыбчивый и обаятельный словоблуд, «голова с заплаткою», который, однако, вот устроил же как-то так, что можно жить не боясь, можно даже его пародировать и ругать — и это делали все кому не лень, — можно слушать запрещенную раньше музыку, и смотреть запрещенные фильмы, и много чего еще, — этот необычный, наконец-то в кои веки неопасный наш руководитель теперь лежит в каком-нибудь подвале, смешная «заплатка» прострелена, голова в крови. Весь пестрый, приоткрытый им для нас мир исчез, схлопнулся, сколлапсировал. Черные потусторонние упыри сидят на телеэкране, шевелятся, говорят смертоносную чушь. Доконали. Потом танки сокрушали мой город, и что-то горело в темноте, и кто-то погиб в каком-то переходе — на Садовом кольце, что ли, — целых три человека...

Но оказалось: мы победили. Ура. Будь у меня мания величия, я бы решил, что это продукт именно моих страстных мысленных усилий. Чихнуть не успели, испугаться толком, новых упырей-правителей по именам запомнить — а все уже кончилось, и снова солнце повернуло на лето. Все пошло меняться в лучшую сторону, даже как-то неправдоподобно шибко, и вот запретили коммуняк, и отняли партийное имущество, и провозгласили капитализм.

Великая и смешная эпоха перестройки — и моей юности — кончилась, хотя и не таким образом, как показалось мне утром 19 августа 91-го года. Коммунисты к власти не вернулись — эпоху убили другие. Банкиры, бандиты, бизнесмены. Все на «б». Еще год-полтора ничего путного не было в магазинах — шуршала какая-то смутная, почти потусторонняя, никак не отражающаяся на обыденной жизни коммерческая возня, и возникли «пирамиды», и полопались, и те, кому надо, заработали на этом начальный капитал. И наконец-то наступило то, о чем вроде бы невнятно и мечталось в конце 80-х, — нормальный капитализм. Или ненормальный.

Мне уже никогда не будет восемнадцать лет, и Горбачев не президент, и никто ничего не «начнет» и не «углубит», и процесс никуда не «пошел». Свадебный генерал, стареющая кинозвезда, покрытая тональным кремом. И глаза усталые. И жену он схоронил. И вообще в прошлом году умер. А ведь даже и в восемнадцать лет мне казалось, как и в заснеженном моем детстве, что никто никогда не умрет.

И та темная история с путчем, и те ужасы, казавшиеся немыслимо-страшными, — все давно забыто, за новыми историями, потемней, и новыми ужасами, пострашней, — и уже в 93-м году, в начале октября, работал ваш покорный слуга под звуки стрельбы и канонады, и даже не очень огорчался этому звуковому сопровождению.

Вероятно, мне повезло. Родись я на три-четыре года — мог бы, после призыва в армию, загреметь в Чечню. Где можно было умереть разнообразно.

Да, все это рядом с нами. Об этом не думаешь, в это не веришь, но чуть отклонишься — и вот оно, средневековое зверство, отмена ценности человеческой жизни и, собственно, разрушение всего человеческого. Слой цивилизации, к сожалению, тонок. Он слетает достаточно легко.

 

Окончание следует...