Своими словами (продолжение)

Телевизор, кажись, я ухитрился смотреть еще до своего появления на свет — глазами матери, стало быть? — и сразу же после. Как, судари мои, прикажете иначе объяснить, что я, родившийся 12 сентября 1972 года, помню передачи о вьетнамской войне (1965–1973): сначала — тревожные сводки в программе «Время», строгий диктор под размашистым лозунгом «Руки прочь от Вьетнама!» читает вести с фронтов (и помню свой страх перед этой войной, а больше перед надписью, как-то буквально воспринимаемой — руки тянутся!), а потом — ура! — наши победили, и помню трубы и прочие раструбы музыкальные веером во весь экран: ду-ду-у!

Вообще, в раннем детстве телевизор занимал меня особо. Когда включаешь его в неурочное время или антенна повреждена — треск, шипение, а по экрану — мельтешение черных и белых точек, безумная рябь, в которой мне все мерещились какие-то ныряющие в густой толпе головы — решительные фантомы прут куда-то наискосок, потусторонняя демонстрация.

Еще, помню, году в 79-м на украинском телевидении (буквы «УТ» и стрелки часов в негативе, стандартная заставка, а что за УТ такой, уханье утробное, загадочное, — не знал я тогда) шел сериал из жизни первых русских и советских авиаторов, назывался он «Расколотое небо». По тому возрасту он показался мне настоящим, говоря современно, блокбастером. Сериал был длинным, очень интересным, но больше я его не видел нигде и никогда.

Фильмы про войну, революцию, гайдаевские комедии, мультики... Детские передачи: «Спокойной ночи, малыши!», «Будильник», «АБВГДейка», «В гостях у сказки». И ни маленьким, ни взрослым никуда без программы «Время» («Добрый вечер! Здравствуйте, товарищи!»), в которой Игорь Кириллов говорил, что в стране завершена уборка колосовых, между тем как американская военщина где-то бряцает оружием. Чуть постарше я открыл для себя «Международную панораму» с Бовиным, «Кинопанораму» с Рязановым, «Вокруг смеха» с Ивановым. Таким для меня было советское телевидение.

Уже году в 86-м появилось «До и после полуночи» — настоящее западное шоу, канал для полуночников, — а потом его закрыли, и после перерыва вышло под тем же названием, с тем же ведущим Молчановым, что-то унылое, анемичное, с каким-то осенним лесом и занудными разговорами о культуре. Ну да мы, советские подростки, и не ждали, что лафа продлится долго. Вышел зато легендарный «Взгляд», но это было не то: душа жаждала красок, зрелищ, ветра с Запада, а «Взгляд» предлагал мрачных подпольных русских рокеров, вызывавших у меня смутные ассоциации с дворовой шпаной. Нет уж, только видео, видео, видео.

Первый видеофильм (это были знаменитые «48 часов», черт-знает-какая копия) я посмотрел в 1986 году, в гостях у неких нерядовых людей — дипломатов, что ли, или внешторговцев. Круг видеовладельцев тогда был еще весьма узок и страшно далек от народа. Помню, что меня позабавила и порадовала возможность одним щелчком на пульте (несказанное чудо — пульт дистанционного управления!) переключать каналы — с постных лиц советских дикторов, правителей и знатных комбайнеров (как раз шла программа «Время») на западный «разврат и насилие» и обратно.

Году в 88-м началась эпоха видеосалонов. Они открывались повсюду — в любом мало-мальски пригодном помещении, где можно было поставить телевизор «Рубин», видак (обычно «Электроника ВМ-12», культовая советская модель) и несколько рядов стульев.

Стандартной ставкой за просмотр был рубль; если телевизор — импортный, то могли стребовать и полтора; в ресторанчике «Погребок» на Арбате (напротив скучного казенного «Видеоцентра») за элитарное обслуживание со столиками и молочным коктейлем брали пятерку. В поездках по этим «очагам культуры», разбросанным по всей Москве, каждый видеоман ощущал себя путешественником, первооткрывателем, смелым потребителем нелегального и запретного (хотя дряхлеющей советской империи было уже явно не до борьбы с тлетворным влиянием Запада; на том и погорела).

Романтичное и наивное время, суть которого уже не объяснишь племени младому, незнакомому, да, наверное, и не нужно.

Известные события 91-го года загубили всю романтику, запретный плод стал официально разрешенным фруктом, видеосалоны стали умирать, а в 94-м году ваш покорный слуга обзавелся своим первым видеомагнитофоном, под названием «Шиваки». Ура!

В моем письменном столе лежит истрепанный, с любовью начатый в 88-м году список просмотренных видеофильмов, со старательно выписанными в скобках оригинальными названиями, именами культовых актеров и оценками — одна звездочка, две, три... А последние страницы несут на себе печать вырождения: почерк небрежен, актеры уже не упоминаются, — на дворе конец 91-го... Все, точка, финита ля комедиа, продолжать бессмысленно: и эпоха сменилась, и мы выросли, господа.

***

Под размеренные «три четверти» диско 80-х меня всегда обволакивает блаженное ощущение детства: год 1985-й, Вторянка, зима, вечер, медленно падает снег, и самая сокровенная мечта — о культовом магнитофоне того времени, двухкассетнике «Шарп-800». Вторым культовым, но более доступным аппаратом была «Электроника-302», увесистый чемоданчик, советская классика за 144 рубля. Мама купила мне это чудо техники осенью 86-го, на четырнадцатый день рождения. Великолепный подарок!

Я слушал диско-группы и собирал фотографии Томаса Андерса и Дитера Болена, которого поначалу путал с Дином Ридом (забытый нынче американский поп-певец, эмигрировавший в СССР, исколесивший все великие стройки коммунизма, а потом поселившийся в ГДР и утонувший в озере под Берлином при темных обстоятельствах).

О появлении группы «Модерн Токинг» я узнал из писем лучшего своего друга-ровесника, обретавшегося тогда, в 85-м, вместе с родителями (папа военный) в Восточной Германии, куда, по чисто географическим причинам, ветер с Запада долетал быстрее, чем до всех прочих бараков в «лагере мира и социализма». В самом начале 85-го Димон с восторгом написал о новой сенсации из ФРГ, по мелодизму и красоте вокала превосходящей все, что было создано в поп-музыке до этого. В дальнейших посланиях были переснятые с телеэкрана размытые черно-белые фотографии — например, чуть растянутое, черточками помех перечеркнутое лицо Томаса Андерса; под подбородком черноволосого певца было указано название исполняемой песни: «You’re My Heart, You’re My Soul».

Задним числом стало ясно, что это, между прочим, не что иное, как самая первая телетрансляция самого первого публичного выступления с самым первым, заглавным хитом. Потом, примерно через полгода, лакомая песня добралась и до просторов нашей родины, где мгновенно стала, что называется, на слуху.

Я заметил, что ее хронометраж в точности соответствует времени, затрачиваемому на дорогу от дома до метро и наоборот, так что при прохождении означенного пути обычно напевал ее про себя, за неимением плеера, с воспроизведением аккомпанемента: «Ту-ту-ту-ту-ту, ту, ту, ту...»

Миллионы будущих творцов российской рыночной экономики впервые выпивали полузапрещенные напитки («полусухой» горбачевский закон!), знакомились, танцевали, влюблялись именно под «Модерн Токинг». Совершенно неважно, что правила хорошего тона не менее строго, чем сейчас, предписывали молодым людям ненавидеть попсу и ценить продвинутую музыку, под которой тогда разумелись хэви-метал, «Депеш мод» и Жанна Агузарова, плюс русский социальный рок, естественно.

Над «Модерном» издевались, его пародировал — беззлобно, впрочем, — доселе известный шоумен Сергей Минаев, названия культовых песен неприлично переиначивали: «Шери-шери леди» — как «Шире-шире ноги». А главное, что появилась масса анекдотов — это, мне кажется, самое верное свидетельство народной любви и/или ненависти. Практически все они были посвящены гомосексуальной версии взаимоотношений Болена и Андерса.

Сидит Томас и плачет. К нему подходит Дитер:

— Томас, а ну не плачь, будь мужчиной!

— Эх, Дитер... Сегодня твоя очередь быть мужчиной...

В общем, невольно посочувствуешь титаническому труду создателей сайта www. moderntalking. ru, как-то ухитрившихся отобрать для рубрики «Анекдоты» только беззубо-приличные. Свечку, конечно, никто не держал, да и вообще голубые для среднего советского человека были равнозначны инопланетянам, поэтому большого вреда имиджу артистов это не наносило, если не сказать наоборот. Ну а когда возрожденный в 98-м «Модерн» стал устраивать концерты-презентации в гей-клубах — народу было уже все равно.

Кстати, Болен и Андерс — одни из немногих западных поп-исполнителей середины 80-х, удержавшихся от соблазна — или просто не успевших — записать песню на «русскую» тему на волне интереса к Gorbatchow, glasnost und perestroyka; а что, было бы забавно.

***

Дети в докомпьютерную эру сами придумывали себе игры. Многие из них требовали ручки и бумаги. Крестики-нолики. Морской бой. Эти игры пока еще хотя бы на слуху. Думаю, что скоро их забудут окончательно. А были ведь и другие, которые забыты, забиты компьютером.

Самая простая игра, к которой я приобщился еще задолго до школы, лет в пять, — это танковый бой. Берется лист бумаги, по которому проводится вертикальная черта, делящая его пополам. На одной половине несколько маленьких танков рисуешь ты, на другой — твой соперник. (Можно, впрочем, играть и одному.) Звезды и кресты на башнях танков — по вкусу. Получаются две враждебные армии. Ходы в игре делаются так. На своей половине листа игрок ставит ручкой жирную точку с таким расчетом, чтобы, когда бумага будет сложена по той самой вертикальной линии, эта точка пришлась аккурат на вражеский танк. Складываем бумагу, ищем просвечивающую сквозь нее нашу точку — и рисуем на том же месте, но с обратной стороны, такую же. Раскрываем свернутый лист — чернильный отпечаток оказывается на вражеском поле. Если он пришелся на танк противника — есть попадание, и можно делать следующий ход. Промахиваешься — значит, очередь соперника рисовать точки-выстрелы. Название «Танковый бой», конечно, условное. Можно рисовать самолеты, пушки, солдат. Главное — делать их как можно мельче, чтобы противнику было труднее «прицелиться».

Другой, очень популярной игрой были «точки». Для нее нужен лист бумаги в клеточку. На стыках клеток одним игроком ставятся точки, другим — крестики или звездочки. Цель — окружить значки противника своими. Тогда эта область заштриховывается. Противник может отвоевать захваченное, если ему удастся эту область окружить. Обычно соревновались два участника, но можно играть хоть всем классом, если есть ручки с разными чернилами.

Были и игры со словами. Пишется фраза, потом лист сворачивается так, что ее не видно, и другой, не зная начала текста, пишет продолжение, что считает нужным. Получались порой очень смешные рассказы, почти Даниил Хармс.

Словом, бумага и ручка были инструментами наших «тихих игр». А сейчас — известно что: клавиатура, мышка, джойстик, экран монитора.

Можно, конечно, порассуждать на эту тему: что наше поколение было, кхе-кхе, более «письменным», а стало быть, более одухотворенным, а вот нынешнее слишком компьютеризовано, и поэтому... Но не стоит. Не так все однозначно. Раньше просто не было современных соблазнов и развлечений — только поэтому и получилась из нас «самая читающая страна». Читали книги тогда действительно практически все, «Пионерская правда» обличала прогульщиков и двоечников, которые вместо того, чтобы заниматься учебой, читают дома «Графа Монте-Кристо» — случай, совершенно невероятный сейчас.

Довольно популярным развлечением для нас, школьников 80-х, было еще издевательство над разными печатными текстами. Берется рекламный буклет, или партийная брошюра, или газета, и слова переделываются по своему вкусу, что-то зачеркивается, что-то вписывается. Крем для бритья превращается в крем для битья, который «обеспечивает быстрое и приятное для рожи битье». «Урожай» превращается в «рожай», «за рубежом» — «за ежом», «коммунисты» — в «онанисты». И так далее. Дело-то нехитрое.

Мне было особенно интересно «поганить» таким образом тексты, обличающие Запад, капитализм, Америку, НАТО и прочие привлекательные для советского подростка вещи. Я задорно менял «капитализм» на «социализм», «Америку» на «СССР», а «НАТО» — на «Варшавский договор». Получалось что-нибудь вроде: «Советская военщина бряцает оружием, социалистические хищники не оставляют тщетных надежд сокрушить лагерь мира и капитализма»... В 80-х, на закате советской империи, мы уже не боялись так шутить.

*** 

Долгое время я не мог определиться с вопросом, кем я хочу быть. Понятно было одно: все связанное с точными науками — не для меня. С математикой и химией была просто катастрофа. На этих уроках я, как правило, физически не мог понять, что учительница объясняет, какие закорюки рисует на доске... Много раз говорил себе, что так нельзя, что надо вникнуть, — но через две-три минуты снова терял нить и уже просто смотрел на загадочные письмена, слушал «синус-косинус, икс-игрек, а-квадрат минус бэ-квадрат в степени эн минус один», слова нудного, непонятного, чуждого и враждебного наречия, — и меня клонило в сон. Я по нескольку раз переписывал каждую контрольную, чтобы заслужить тройку — это был предел моих мечтаний.

Лучше шла физика — устройство мироздания, всемирное тяготение, ньютоново яблоко, преломление света, колебание барабанной перепонки, взаимопроникновение молекул при диффузии — все это я мог себе вообразить. По физике у меня всегда была четверка — и в аттестате так. Я, конечно, «плавал» в формулах, но зато мог образно рассказать о какой-нибудь третьей космической скорости, при которой корабль уже никогда не вернется на Землю. А однажды было домашнее задание: вылепить из пластилина модели разных молекул. И я не просто сделал это, но поместил их в красивую коробку из-под дефицитных финских конфет «Фазер», и физичка была особо восхищена.

Другое дело — русский язык, литература, история. Смутно грезилось писательское будущее — на том основании, что я писал «повести», которые показывал только самым близким друзьям. Всегда хорошо писал диктанты, а особенно мне удавалась творческая работа — сочинения. Пять за содержание мне было гарантировано, а за грамотность было то пять, то четыре — порой я увлекался и не соблюдал в должной мере правил. Вообще, писал грамотно я прежде всего благодаря так называемой интуиции — а на самом деле я просто очень много читал и многое запоминал. Правила для меня всегда были не подпоркой, необходимой для того, чтобы писать грамотно, но «пятым колесом в телеге», которое нужно разве что для ответов у доски, но не для практического использования. Еще я единолично сочинял и рисовал стенгазету — на ватманском листе, фломастерами, получалось немного криво, зато ярко и красочно. На конкурсе школьных стенгазет моя однажды победила.

От школы меня то и дело посылали участвовать в олимпиадах по русскому языку и литературе. По нашему району я занял первое место, а по городу получил так называемый диплом второй степени, дело было в 1986 году. На районном этапе я написал сочинение на свободную тему, в котором рассказал про свою малую родину, Поклонную гору и Вторянку, и в конце сочинения у меня было что-то вроде: «и мириадами крохотных огоньков сверкает на солнце снег». А вот на соревнованиях за звание «лучшего в Москве», которые проходили, помню, в гуманитарном корпусе МГУ, я писал рецензию на какой-то рассказ — по-моему, Приставкина, но не уверен. Лейтмотивом рассказа был, если не ошибаюсь, конфликт ребенка и отчима. Мне это оказалось достаточно близко, и рецензию я написал живо и эмоционально. За что и получил указанную «вторую степень».

Помогал по русскому другим ребятам. И когда меня просили помочь написать сочинение, тут уж я разворачивался. Особенно любил темы, связанные с идеологией: с коммунизмом, социализмом, комсомолом... Штампы советской прессы я воспроизводил в совершенстве. Избегая употреблять их в своих сочинениях, я с удовольствием «оттягивался», работая на одноклассников. Я чувствовал себя мастером художественной пародии, утонченным интеллектуалом с «фигой в кармане», хотя вряд ли кто-нибудь замечал, что дело нечисто. Издевался над советскими штампами, выписывая что-нибудь вроде: «Благодаря неустанной заботе Коммунистической партии неуклонно улучшаются жизнь и быт трудящихся» или «В столице нашей Родины, городе-герое Москве установлены памятники Пушкину, Гоголю, Ленину, Тимирязеву, Циолковскому...» Сейчас мало кто заметит, что здесь нарушение канона, с какой это стати Ленин засунут в середину перечисления, а не стоит первым номером! Но даже тогда это проходило безнаказанно, и опекаемый мной одноклассник, которому я впаривал эту чепуху, получал как минимум четыре.

***

Пресса советских, особенно доперестроечных времен представляла собой великолепную основу для пародии. В начале нулевых, во время ремонта в квартире, я нашел старые «Пионерскую правду» и «Вечернюю Москву» (свернутые в рулон, эти газеты выполняли роль утеплителя в дерматиновом ролике на косяке входной двери). Там, например, такое:

«Ударно завершим юбилейный год! Задания трех лет пятилетки — досрочно! Поиск резервов продолжается! Передовые ткачихи обратились к товарищам по труду с призывом развернуть соревнование за создание участков высокой производительности, качества продукции и культуры производства. Важный вклад в разработку теоретических вопросов социалистического и коммунистического строительства на современном этапе! Высоких производственных показателей добился в юбилейном году коллектив трубного завода. Семья, воспитание детей, забота детей о родителях — в нашей стране это дела государственные. Поэтому воспитание детей осуществляется у нас в неразрывном единстве: семья — школа — общественность. Проникновенные, взволнованные, уважительные слова Л. И. Брежнева сразу приходят на ум...»

Брежнев! Эпоха его правления (1964–1982) — мое раннее детство. Эту эпоху назвали «застоем» — слово нынче позабытое, а во время перестройки, во второй половине 80-х, оно гремело и обличало: был застой, было плохо, боритесь с пережитками застоя, рвитесь вперед! На самом деле так называемая эпоха застоя была, конечно, серой, и в магазинах шаром покати, и притесняли диссидентов, и гнали из страны, — но в то же время она была и смешной, и уютной, и заслуживающей ностальгии.

Перечитывая прессу того времени, понимаешь ясно и окончательно, что никто уже тогда не верил ни в какой коммунизм. Вся тогдашняя публицистика, включая выступления самого Брежнева, кажется совершенной пародией. Брежнев собирал коллекцию западных автомобилей, как нынешние олигархи, и любил гонять на машинках «вероятного противника» по Подмосковью, пока его не разбил инсульт. Писано-переписано про семью «главного коммуниста планеты», про его приближенных. Они жили вполне по-буржуазному, не забывая рассказывать народу о прелестях социализма и коммунизма. Вот ведь прикол.

Прикалывались вожди, журналисты, деятели культуры. Ибо нельзя на полном серьезе сочинять: «советский народ, воодушевленный решениями коммунистической партии, поддерживает и одобряет». И чего уж совсем нельзя — так это действительно воспринимать откровенно фальшивое словоблудие как руководство к действию. А ведь именно так говорили на партийных собраниях, именно эти фальшивые словеса, сочиненные хихикающими в кулачок людьми, считались официальной идеологией.

Вся страна таким образом превратилась тогда в театр пародии. Так называемых диссидентов гнобили в психушках, может быть, именно потому, что они этим тонким пародиям ужасались всерьез и боролись против них — всерьез. Мешали спектаклю. Вот их и выводили из зала.

Примечательно, что практически ни один из этих диссидентов так и не вписался в ту самую новую эпоху, которую вроде бы и приближал. А вписались и состоялись — кто? — да именно те самые бонзы, журналисты, спичрайтеры. Те, кто дожил.

Хотя об этом я, наверное, не имею большого права рассуждать, потому что был в настоящую, «кондовую» советскую эпоху слишком мал. Но вот как-то чувствую, как-то это мне близко. И памятный снег все падает и падает мне под ноги, и я еще ростом ниже любой легковой машины (в конце 70-х, в начале 80-х еще ездило много автомобилей старых, округлых, пузатых, внушительных), и все еще живы, все, все, все...

 

Продолжение следует...