8. БОЛЬ. ЭХО (роман в рассказах)

Тульский третий интернат на улице Свердлова, куда детдомовские власти оперативно сплавили Витьку, тогда, в году 1961 от Рождества Христова на каждом шагу, в каждом закутке носил еще следы Тульского военного суворовского училища. А еще дотоле в главном корпусе и комплексе зданий округ размещалось духовное учебное заведение, то бишь, семинария. В бывшем когда-то храме и приделах к нему хранилась картошка и квашенная капуста, суворовская форма, затем интернатское шмотье, а в некогда братских двух корпусах соответственно размещались казармы, позже интернатские общежития. Территория интерната была забрана кованой решеткой на высоком каменном фундаменте.

Первое, что неприятно поразило Витьку, — это КПП при въезде на территорию интерната. И хоть входная дверь была распахнута настежь, и в смотровом окне никто не торчал, сам факт навевал грустные мысли. В Яснополянском детдоме тоже была ограда, но ворота оставались открытыми весь день и закрывались сторожихой только на ночь, а КПП вообще не существовало. Что ни говори, бабушка Татьяна вложила в Витьку дух свободы, вольницы, дух противодействия рабской зависимости. В ее сказках и беседах зимой при коптилке без стекла все герои, все предки были людьми добрыми и справедливыми, но с еле уловимой босяцкой жилкой. А Витька умел слушать и впитывать. Кому-то из окружающих это нравилось, кому-то нет, однако слова из песни не выкинешь. 

Не пришелся Витьке по душе и главный корпус интерната — здание глыбистое, монументальное, мрачное. В фойе с широкой парадной лестницей, ведущей на верхние этажи, он на миг вообще почувствовал себя букашкой, что вызвало болезненно ощутимый протест во всех клеточках организма. В храмах, куда по возможности они с бабушкой Татьяной забредали, понеже свободный доступ туда не приветствовался, Витька не чувствовал себя ущербным. Скорее наоборот: там душа пела, тянулась к светлым ликам на иконах, а тут сплошные бордово-мраморные доски с выбитыми на них золотом именами выпускников-отличников суворовского училища. Эти доски на стенах вдоль парадной лестницы навевали кладбищенскую тоску. Душа была готова вот-вот взбунтоваться и сотворить какое-нибудь непотребство.

Преподаватели, воспитатели, технические работники, хозяйственники почти сплошь состояли из брошенных за ненадобностью служащих суворовского училища, а это, ежели кто вдумается, те еще сотруднички! Одним словом — портупейщики. В общем, командно-строевая куча. В чем Витька и убедился, не отходя, так сказать от кассы.

Когда его завели в кабинет директора, он увидел не просто обычного начальника в строгом костюме с галстуком, а настоящего полковника в полной повседневной военной форме с парадными золотыми погонами на плечах и двумя рядами медалей на кителе. Витька сразу же отметил в уме нарушение устава воинской службы в части ношения формы. Вообще-то в этом ничего удивительного не было: тыловики, военкоматские служаки, «мобутовские» войска, то бишь, стройбаты сплошь и рядом «из себя меня корежили», сиречь форсили кто хромовыми сапожками с высоким каблуком, сведенным на конус, кто знаками отличия не по принадлежности, кто наградами вместо повседневных орденских колодок. Такие-то тонкости Витька усвоил еще во младенчестве или чуть позже, когда под стол пешком ходил.
Полковник-директор с ходу взял быка за рога:

— Бегунок, значит! Ну-ну. А ты знаешь, что бывает за побег с поля боя? И не вихляйся, не вихляйся, как осиновый кол! Стой смирно, как положено! Вы посмотрите на него, посмотрите, — кивнул директор воспитателю, доставившему Витьку в кабинет: — Это будущий защитник Родины? Нет! Дезертир это! — и уже к Витьке: — Ничего, воин, я из тебя человека сделаю! У меня не побегаешь. За малейшее нарушение устава внутренней службы будешь на гауптвахте париться. На хлебе и воде! Уяснил?

Витька молчал, исподлобья сторожко разглядывая директора. Почему-то к этому полковнику он не испытывал трепета, даже несмотря на орден Великой Отечественной войны у того на правой стороне груди. К любому фронтовику Витька относился с уважением, а к этому нет, и от этого Витьке стало вдруг совсем плохо. Настолько, что он твердо решил при случае сбежать. Какой-никакой, а опыт уже имелся.

После отбоя в первый же день новоявленные однокашники устроили Витьке «темную». За что? А просто так, в виде «прописки». Не нами, как говорится, придумано, не нам и нарушать традиции. Вот только все пошло в разлад. Одному Витька разбил нос, другому выбил зуб, кому-то поставил фингал под глазом. Заслужил, короче, авторитет и отложил на время задумку о побеге.

Тем более что образовалась немаловажная причина, имя коей Иринка Колосова. Вообще-то в шестом «В» были девчонки и получше, с уже округлившимися формами как спереди, так и с тыла, а Иринка среди них выделялась худобой и какой-то, что ли, прозрачностью. Заморыш, короче. Такой пронзительно беззащитный заморыш с огромными серыми глазами, при виде коего даже черствая душа вполне может ворохнуться отзывчивостью.

Витька не был черствым. Он сразу дал понять интернатовцам, и младшим, и старшим, что обижать Иринку никому не позволит. В принципе ее никто и не обижал. Сверстники ее просто не замечали, а она сама предпочитала не путаться под ногами, отходила в сторонку. Витьку же такой расклад вовсе не устраивал, понеже мир, дружба и братство, как не раз пришлось убедиться, лишь декларировались в его окружении. Лозунги лозунгами, но зевать не приходилось. Заклюют! Особенно вот таких тихушек вроде Иринки.

В общем, Витька взял девчонку под свою защиту. И не заметил, как она заняла в его душе все пространство до капельки. Ежели это, детское еще чувство, называется любовью, то Витька влюбился в Иринку до полного и, насколько ему показалось, бесповоротного обалдения. Он страдал, не спал ночами, фантазировал, а в реальности страшно боялся даже прикоснуться к Иринке, не говоря о том, чтобы погладить ее по белокурым кудряшкам. Однажды, правда, решился. Во время урока литературы, любимого Витькой, в шестой «В» чёртом ворвался какой-то старшеклассник и взахлеб заорал: «-Человек в космосе!» Поднялась дикая кутерьма — восторженные визги, крики «Ура!», грохот откидных крышек парт, обезьяньи прыжки, долженствующие означать пляс, размахивания руками, толкания и обнимки. В какой-то момент Витька схватил Иринку за худенькие плечики и прижал на мгновенье к груди. Сердце у Витьки зашлось, и дыхание прервалось, и такое счастье вдруг накатило, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Иринка умерла в июле, а Витьке предстояло жить дальше с болью, на долгие годы поселившейся в душе.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 5
    4
    107

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • plot

    Два раза понеже - это перебор.  Я  влюбился  первый раз еще в дестком саду  и уже тогда понимал что моя подружка Вика вырастет жуткой красавицей недоступной мне  по причине моей пролетарской нищеты. Конечно вдуть я ей мог,  чисто по старой дружбе, но после созревания половой перезрелости это потеряло всякий смысл, так как вдували ей многие, но она относилась ко всем партнерам отстраненно, никак не подходя под определение блядь. Вышла замуж за еврейского мальчика и ща у  нее внуков штук десять на исторической Родине

  • koch15

    тов. Плотский-Поцелуев 

    Вам бы, батенька, только вдуть! А выдуть не пытались?

  • udaff
  • TEHb

    Зашла перенять опыта, есть идея для цикла рассказов, связанных одной темой и перелинкованных между собой, чтобы не стыдно было под одну обложку запихнуть.

    Пока ничо не понятно, но лучше моих ожиданий. )

  • koch15

    Анастасия Темнова 

    Вразуми тебя Господь! Уважаю без экивоков.