Июнь. Дмитрий Быков

* Дмитрий Быков признан иноагентом в РФ

Скажу сразу: оно меня ничем не поразило. Мало того, оказался подло обманут. Ждал романа, получил сборник повестей, явно лежалых. 
А как дышал, как горячился – жарко шептал, вращая глазами, что таки да, роман, первый сорт, согласно кондиций. Толстый прохиндей.

Такие штуки Пелевин любит проделывать, когда подступает срок выхода дежурного опуса, а ничего крупного так и не вырисовывается. Но даже он не осмеливается ставить слово «роман» на титуле.  

А этот собрал три никак не связанных разножанровых повести, одна меньше другой, и один рассказик под общий корешок. Связка – завершение каждой тревожными зарницами и сполохами, что видятся и слышатся героям ранним утром 22 июня 1941 года. Ну и формальным пересечением в какой-нибудь мимолётной вещевой мелочи, знакомой уже по предыдущей истории. 

Скорее всего, этот самый июнь и сполохи прописаны задним числом, чтобы загнать ту или иную повесть, а то и все сразу, под одну обложку. Шельма.

Первая повесть больше и лучше всех. Как бы оттепельная проза. Широкая, ясная, условно простая. Простота слога, однако, наиграна, нарочита, чтоб читалось городским романом. Но ничего нельзя гарантировать, может вдруг и Платонов из табакерки выскочить:

«Соколов же не был большевик, он был бухгалтер, но бухгалтеры имеют иногда поразительно глубокие чувства». 

И снова игра в узнавалки, сто раз уже сыгранная, в «Орфографии» – и всю тысячу. Орехов – Арбузов, «Город ветров» – «Город на заре» и пр. 

Казалось, пока первая часть читалась, и правда ещё не выяснилась: ладный, крепкий, розовощёкий роман. Как у Акунина, что писал когда-то опусы с названиями Детектив, Фантастика, Шпионский роман и прочее, которые и были именно детективом, фантастикой, шпионским романом и прочим, так и тут стоило бы назвать роман не Июнем, а Романом. О любви и дружбе.   

Ну и по обыкновению спешил торопыга, не перечитывал, давился. Как всегда неряшлив. 

«…Их убили ещё в конце марта, а ушёл убийца совсем недавно» (всё, что сказано герою о сроке пребывания убийцы на месте преступления. – М.Д.)
[…]
« – Но почему он тогда там жил ещё три дня?» (интересуется герой. – М.Д.)

Ядрёна кочерыжка, откуда ж ему знать точное количество дней, если никто про то не сказывал? Оттого, что сочинителю казалось, что говорили, а перечитывать писанное обыкновения не имеет. Потный вал вдохновения, литературная горячка, сто тысяч дел в разных местах – какое тут перечитывать. 

Петляет стилем в зависимости от ситуации или описываемого героя. Это славно. Так девушка из народа Валя Крапивина живёт в пространстве карнавального соцреализма, изредка перемежающегося всё тем же Платоновым.

«Он уже перешёл на вы, потому что человек, знающий формулу закона Ома, хотя бы и для участка цепи, заслуживал уважения».    

Нищета начала открываться с переходом ко второй части опуса, и то не сразу. Казалось ещё, что это такое обозрение категории «завтра была война» с показом разнообразия уходящей обречённой натуры. Мы-то знаем, что войны не переживут, а они, блаженные, радуются жизни ибо пока не ведают. 

Но недолго рыпалась старушка, в третьей повести автор даёт понять, что всё ещё хуже. Всё, что было, всего-навсего пелевинская «Зелёная коробочка». Вторая повесть по объёму – половина первой, третья – треть второй, четвёртая – совсем кроха… золотое сечение и всё такое прочее. С умыслом. Картасарит его, чтобы нас катарсило. В классики играется бутуз.   

А ещё запросто ставит себя с бессмертными. Спорит с Буниным из катаевской «Травы забвения». Бунин, если верить откровениям, желчно отчитывал юного Катаева за то, что посмел тот сделать героя раннего своего рассказа декоратором (слово-то богатое), никак декораторство это не обыграв. 
У Быкова же читаем: «Если о персонаже сообщается, что он декоратор, главное – не дать ему писать декорации» и далее по теме. 
Понял я, понял. Заоблачные выси. И солнца брат, и ветра брат, и самых честных правил дядя.

Впрочем, велик и я, читатель постмодерна, что знаю всё про пресловутого декоратора. Ведь если ты мне сделаешь приятно, я тебе сделаю приятно, и тогда ты мне сделаешь ещё приятнее, а я тебе так приятно сделаю, что тебе будет очень-очень приятно.
Любуйтесь, граждане дорогие: ружьишко-то со стены не стреляет, а декоратор вот выстрелил.

Но главное всё же, что сочинение ничем не поразило. С лёгким сердцем мог бы и не читать вовсе. Ровным счётом ничего бы не потерял. Хорошо ещё, стоит не тысячу. То ли стыд проснулся, то ли старое распродать никак не получается. Похоже, второе.