ESqMark МаркС 27.10.23 в 17:17

Гречанка Янка (3/3)

От «Фламинго» до дома Яниных родителей было недалеко: пройти три квартала, да сойти по старой лестнице, четырьмя каскадами спускающейся по пологому, заросшему тополями, склону к Нижнему Бульвару, а там — рукой подать.

На освещенной круглыми фонарями лестнице Яна испуганно вскрикнула. По темному бетону ползла, размашисто виляя туловищем, крупная медведка. Доползала до края ступени, брякалась вниз, — все время на спину, — барахталась, переворачивалась, и упорно ползла к следующему обрыву.

Борис, отважный, успокоил встревоженную подругу:

— Да они не кусачие.

Осторожно обойдя упрямое насекомое, они неспешно спустились, и вышли к площади, где вздернувший бороденку серокаменный вождь с уляпанной голубями лысиной указывал зажатой в руке кепкой путь к всеобщему счастью — через трамвайные пути, прямиком на кирпичную Янину десятиэтажку.

Деревья во дворе за девять лет прилично разрослись, а площадку с помойным контейнером огородили с трех сторон двухметровыми бетонными стенами. Разноцветный домик на детской площадке вызвала у Бориса прилив светлой грусти. Там, в уютной тесноте, где они с Яной когда-то подолгу прощались вечерами, таилась парочка из нового поколения влюбленных. Ну, дай им бог...

Двери подъездов перекрасили с зеленого в темно-коричневый, а может и полностью заменили, интерфейс домофона показался Борису незнакомым. Но лифт был тот же — тесный, темный и медленный, содрогавшийся, как доисторический трамвай, но вполне рабочий, — типичный пережиток развитого социализма.

В лифте Яна прижалась, обвив шею Бориса руками.

— Сто лет, — прошептала, — в лифте не целовалась.

Как будто в долбаной Греции лифтов нету, — промолчал, разумеется, Борис.

Раздеваться они начали в прихожей, помогая друг другу, словно спешащие юнцы («Пока предки не застукали!»), выкравшие время из взрослой жизни.

Опрометчиво миновали выключатель и, не размыкая объятий, побрели, стукаясь коленками, через проходной зал, как сцепившиеся впотьмах крабы, лавируя между тюками, сумками и картонными коробками, — и чуть не рухнули, когда им под ноги, лязгнув проволочными сочленениями, скакнула пустая птичья клетка, — но устояли, и, прихрамывая на ушибленную Борисову ногу, доковыляли до «гнездышка», хихикая над собственной неуклюжестью, усугубленной приапическим приступом, приключившимся у мужской половины смехотливого тянитолкая.

Яна нашарила рукой шнурок ночника на стене и тусклый свет залил крохотную каморку.

Борису в пути удалось снять рубашку, а Яна скинула туфли да легонький, без пуговиц, пиджачок.

Завалившись на широкий диван, застеленный бледно-зеленым бельем, с призывно откинутым уголком оделяла, любодеи, наконец, разъединились.

Пока Борис расшнуровывал кроссовки и возился с джинсами, Яна стянула через голову платье и выпустила на волю крупных бледноликих двойняшек, ловко избавившись от бюстгальтера. Но узкие, с полупрозрачным передком, трусики доверила торопливым рукам возбужденного партнера. Борис моментально справился с последним препятствием, и в нетерпении ринулся в ждущую бездну.

Древний матрац охнул восторженно и закряхтел пружинами, не попадая в такт прерывистым, со всхлипами, вздохам старых своих знакомцев.

Все кончилось быстро, но хватило обоим.

Диван затих, словно прислушиваясь к их шумному, вразнобой, дыханию.

Яна лежала на спине, а Борис слушал стук ее сердца сквозь приплющенную щекой полнолунную мякоть с плотной виноградиной соска. Затем пустился в исследование известного по снам и памяти, но заново теперь постигаемого ландшафта, путешествуя пальцами по мягким холмам и ведущим в потаенные места ложбинам, нежно трогая губами упругую, напитанную солнцем развратной Эллады, кожу.

И ведь какие-то, — вцепилась ему в сознание колючая, как репей, досада, — бродили же тут в его отсутствие. Пролагали, сволочи, собственные маршруты в самых чудесных, зачарованных местах.

Ни смысла, ни оснований, ни значения какого-нибудь этот всплеск ревности не имел, но в душе все равно свербело. Было в этом что-то от завистливых сожалений лендлорда, бездарно просравшего чудом доставшиеся ему владения, но по-прежнему недовольного проникновениями браконьеров в давно чужой заповедник.

Колыхалась на окне штора. Сочившийся из открытой форточки ночной воздух понемногу остужал тела.

Во тьме зала, где равномерно цокал механический будильник, вдруг как будто кто-то пошевелился, кашлянул, — и возникло стойкое ощущение постороннего присутствия: словно тихо вздохнул дождавшийся освобождения призрак, беззвучно сбросил воображаемые оковы, а затем удалился, ликуя, — ну, куда там им, свободным привидениям, полагается удаляться.

Борис поднял голову, прислушиваясь.

— Ага, — подтвердила шепотом Яна, — Мне тоже показалось.

Но никто, разумеется, не таился за дверью, чисто умозрительно предохранявшей их комнатку от гипотетического вторжения извне. И не требовалось теперь кутаться в простыню, чтобы осторожно — во темноте, на ощупь — пробираться длинными медленными шагами в ванную через смежную комнату, где Янины родители дуэтом имитировали сонное дыхание.

Не то, чтобы это сильно мешало им тогда, но юный Борис все же старался придерживать в острые моменты голос. А Яну такие пустяки вообще не беспокоили: «Мама с папой не знают, что ли, чем мы тут занимаемся?»

Не только знали. Мама с муравьиным упрямством проповедовала «правильный тантрический секс», а папа, сторонник здравой простоты, игриво подмигивал им по утрам, скаля темные от никотина зубы: «Полночи спать не давали, муха-ять. Молодцы!»

— Да нету там никого, — вздохнула Яна. — Сквозняк просто. — И легонько толкнула Бориса бедром: — Пусти.

Она поднялась — ярко белая в незагорелых местах — и вышла, шлепая по линолеуму босыми ступнями.

Оставшись в одиночестве, Борис огляделся. Интерьер «гнездышка» почти не изменился.

Тот же шкаф, тот же, с перекошенной спинкой, стул на колесиках, задвинутый под столешницу все того же, школьных еще Яниных времен, письменного стола с коленчатым светильником в правом углу, грустно склонившим желтый от старости абажур над приземистой стальной креманкой.

Исчезла люстра. И цветы с подоконника. А гнусные бордовые шторы уцелели. И желто-коричневые обои на стенах. И «Волхв у колодца», разумеется, — куда б он делся? — надежно укрепленный накануне свадьбы отцом Яны над изножьем дивана. Раму картины слегка повело, краски поблекли, но магическая сила, заложенная шарлатаном Савелием в свой шедевр, ничуть не иссякла, — судя по необычайно стойкому воодушевлению, обуявшему Бориса, едва только голая Яна бесшумно появилась на пороге.

Вошла она в мягких, с розовой опушкой, тапочках, прикрывая промежность белой сумочкой, и бросила на пол пару растоптанных, как медведем будто, китайских сланцев: «Это тебе».

— Папины, — пояснила она, — Великоваты, правда.

Борис кивнул: сгодятся. Ластоногий Семеныч носил обувь размера на три больше. Ссыкун Маркиз ни разу не перепутал.

Яна присела на край дивана, вынула из сумки пачку сигарет, и с ехидной улыбкой глянула на Бориса: в его-то прошлом она оставалась некурящей.

— Так и знал, — притворно удручился тот, — Греки тебя плохому научили.

Яна рассмеялась:

— Ну да. А чего ждать от потомков кентавров и лесбиянок? Они такие, греки.

Прикурила тонкую сигарету и легла рядом, поудобнее привалилась к Борису прохладной спиной.

— А как ты с ними, — поинтересовался он, — по-английски? Или на ихнем?

— Научилась. За столько лет-то. Вполне.

Она помолчала.

— Одиссей мой вообще наш. В Питере на юриста учился.

«Одессит Одиссей», надо же, — Борис заинтересовался: «Одя? Дися?» — как она его, интересно, — в их тайные ласковые минуты —?

— А вот Софка, — продолжила Яна, — по-русски не говорит почти. Понимает все. Но говорить не хочет.

Борис ждал продолжения.

— Она совсем гречанка на вид — черноглазая, носатенькая...

Понемногу монолог Яны утек в ненужное русло: чужбина есть чужбина, и нету там родного тепла, и наших песен там не поют, и никогда нас там не поймут по-настоящему, а счастье-то — помнишь? — оно только тут и было. У нас. Было же? Хоть и недолго совсем...

Яна пустила в сторону длинную струю дыма, повернув голову, посмотрела Борису в глаза. И вдруг заявила:

— Знаешь, это нам вот теперь надо было с тобой пожениться, а не тогда — сдуру.

«Не дай Бог!» — чуть не ляпнул Борис от неожиданности.

Яна внимательно смотрела на него, словно-таки расслышала. Все она понимала, естественно. Усмехнулась:

— Ладно, не парься. Улечу уже в понедельник. Не придется жене врать. Или кто у тебя там. — И не смогла удержаться от укора: — Так ведь и не признался же, тихушник.

Ни жена, ни «кто-то там» для Бориса проблемой не являлись. Но объяснять он не стал. Вместо этого осторожно забрал у Яны сигарету затушил, послюнявив пальцы, и бросил в стоящую на столе креманку, правильно распознав в ней импровизированную пепельницу. Затем свернул вдвое тощую подушку, аккуратно подсунул ее под Янины ягодицы; та с готовностью приподняла таз, помогая его приготовлениям. Любострастный «Волхв» настоятельно требовал от них второго раунда.

В этот раз диван кряхтел гораздо дольше и вдумчивее, по-взрослому.

Потом они долго болтали, уже куда откровеннее, чем в кафе. Даже слегка повздорили на почве полузабытых разногласий. Но помирились, еще раз охотно поддавшись блядским чарам ненасытного козлобородого мага.

Заснули истомленные любовники не скоро. А грубо вторгшийся в утренний сон резкий телефонный звонок не дал им выспаться.

— Муха-ять! — всполошилась Яна.

Дурацкая присказка покойного тестя разбудила Бориса окончательно.

Яна рылась в сумочке, отыскивая истошно голосивший в недрах мобильник; нашла, поднесла к уху: «Алло!», — нашарила ногами тапки, выбежала из комнаты.

Диалог в кухне продлился довольно долго.

Разобрать, о чем шла речь, не удалось, но главное Борис уловил: ругались. Пару матерков, Яна, отбросив первоначальную сдержанность, выкрикнула почти в полный голос.

Некоторое время Борис ждал ее возвращения, потом, из внезапного любопытства («Там он еще?» — амулет-то тещин), поднялся, оттянул от стены нижний край «Волхва» и заглянул на тыльную сторону картины.

Плоский конвертик держался на узкой полоске скотча чуть выше авторской подписи «т. б. Савелий». Клапан конверта был отодран, а внутри лежали две соединенные по углам скрепками, фотографии, повернутые изображением друг к другу, оказавшиеся их свадебными портретами — Яна в фате, Борис в темно-синем свадебном костюме. Больше в конверте ничего не было.

С недоумением повертев знакомые фортки, Борис осторожно засунул их обратно в конверт, туда же ссыпал и скрепки. Аккуратно выровнял по горизонтали съехавшую влево картину.

Потом поднял с пола трусы, натянул их под пустым взглядом безымянного среднеазиатского дехканина в нелепой чалме, и побрел через захламленный зал в кухню, двигая, как охотничьи лыжи, громадные тестевы тапки, — нарочито шумно, чтобы не застать увлеченную диспутом Яну врасплох. По пути легонько толкнул напавшую на них ночью клетку, охранявшую узкий проход между заваленным тряпьем диваном и кривой баррикадой из картонных коробок.

Завидев Бориса, голая Яна, сидевшая на табурете у окна, не отнимая от уха телефон, извинилась взглядом: «да сама не рада», — и быстро свернула разговор.

— Ладно, все! Дома поговорим. — Она отключила вызов, и громким шепотом выговорила в потухший экран, преувеличенно отчетливо артикулируя: — Да пошел ты... — беззвучно, одними губами, завершив фразу: — —

Все еще возбужденная сложными переговорами, повернулась к Борису:

— Мой звонил. Из дома. Может, подумала, с Софкой что-нибудь.

В помятом со сна лице Яны проявилось что-то суетливо-беличье; под вздернутой губой поблескивали белые зубки.

— Сказал, что Маринка замуж выходит, а мы должны на помолвке быть, обязательно. — Она в сомнениях сощурилась. — Фиг знает, может он и не врал про нее... — Но тут же вернулась к прежнему убеждению: — Ой, да у него по-любому кто-то есть!

На сытый утренний взгляд хмурая прелестница не казалась столь желанной, как накануне. Будто полногрудую и длинноногую нимфу, восхитившую Бориса вечером во «Фламинго», к рассвету подменили неубедительной копией: припухшее лицо, складки у рта, красные, с набрякшими веками, глаза... Лишенная текстильной поддержки грудь ее не являла особых чудес в противостоянии гнету гравитации, да и длинна босых ног отнюдь не поражала воображение.

Яна встала и выпрямилась, с дерзким вызовом презрительно скривила губы:

— Вам же всем вечно одной мало. Не так, что ли?

Борис привычно встревожился, уловив знакомые ноты в ее голосе. Это у нее, похоже, неистребимое: состряпать на ровном месте проблему и назначить виновным за нее ближайшего ближнего, — и его же за это наказать.

— Ладно, проехали, — взяла себя в руки Яна. Перехватила изучающий взгляд Бориса, и быстро выскочила из кухни, тараторя на ходу: — Девять часов почти!.. А в двенадцать к нотариусу. Дачу на тетку переписываю. — Скрипнула дверцей шифоньера, ненадолго смолкла. — Мне-то зачем она? — продолжила объяснять, возвращаясь, — И развалилось уже там все, наверное. Ну, пусть как хотят, сами.

Вернулась она в перевязанном пояском легком желто-красном халатике, с дымящейся сигаретой и креманкой-пепельницей в руках.

— Потом чемодан еще паковать. Самолет в двадцать два сорок.

Борис удивился. Не то, чтобы это так уж было существенно. Но все-таки неожиданно.

— Говорила же — в понедельник.

— Так вот!.. Мой-то уже мне билеты забронировал. Затем и звонил. Не простят, если на помолвку опоздаю.

— Вон как... — качнул головой Борис.

— Но кофейку-то попьем, успеем, — пообещала Яна, — У меня настоящий, греческий.

Джезва, с которой Яна колдовала у газовой плиты, была незнакомой — ширпотребная легкая штамповка с пластиковой ручкой, — не та, убийственная, — но, памятуя о непредсказуемой меткости бывшей жены, Борис и на эту посудину поглядывал с опаской.

А «настоящий греческий» ему совершенно не понравился.

— Да, чувствуется вкус, — соврал Борис из вежливости. Поднял брови, смакуя: — У нас такого не найдешь.

Яна сосредоточенно молчала, что-то обдумывая. На реплики Бориса отвечала невнятными междометиями, рассеянно.

— Так-то он неплохой, — проронила она вдруг, — вообще-то.

Но продолжать не стала.

Оба чувствовали себя неуютно, и маялись от смущения и фантомной вины за нечаянно совершенную как будто глупость. Как лохи-взломщики, которые зачем-то проникли в детский садик, где вместо сейфа с сокровищами обнаружили сундук с поломанными игрушками, — и теперь, недоумевали, скрывая друг от друга разочарование: на хрена? зачем? на что надеялись?

Ну, как влезли, так следовало и выбираться, что еще оставалось.

Расстались без нежностей, но вполне нормально. С улыбками, но без дежурного поцелуя.

— Позвоню, — пообещала Яна, — Как время будет.

Борис с энтузиазмом кивнул:

— Звони. Обязательно.

 


Дома Борис до вечера в полудреме провалялся в постели, и поднялся еще больше утомленный, понимая, что теперь и ночь ему предстоит столь же муторная.

Яна не позвонила.

Да он и не ждал. Но — ждал, разумеется. Ведь от этого, пока жив, не избавиться, — доверчивая душа всегда живет «между»: алчная надежда, как цыганка, обещает несбыточное, а бескорыстная память вдохновенно врет о былом.

Борис заставил себя выйти из дома и добрался до ближайшего «Семейного». Взял поллитровую бутылку «Кедровой», а подумав, добавил к ней пачку пельменей, майонез, колбасу, хлеб и еще одну «Кедровую». Ибо нет средства от сердечной хвори надежнее, чем вовремя принятый стакан крепкого алкоголя, а лучше — два. Или больше: чтоб уж наверняка, не стоит в таких случаях ограничиваться полумерами.

Дома, пока варились пельмени, Борис все-таки вызвал сохраненный в телефоне номер. Хоть счастливого пути, что ли, ей пожелать. По его прикидкам Яна была уже в аэропорту.

Она не ответила. То ли успела симку сменить, то ли... — да мало ли. «Абонент выключен, или вне зоны действия сети»; либо, — не исключал Борис, — не желает этот абонент с ним общаться. Может, и к лучшему.

Возникло желание позвать в гости Супруна. С ним занятно, с говоруном всезнающим. Но поразмыслив, Борис эту идею отверг.

У старого друга новая жизнь, новоселье, любовные хлопоты.

Толик даже похудел почти на четырнадцать килограммов, чем страшно гордился: «Кифирчик, паровые котлетки, спортзал», — с энтузиазмом декларировал он формулу гастрономического рекорда, — нехитрую, но едва ли действенную без главного ингредиента — Ирочки.

Новую его пассию Борис несколько раз видел: сутулая длинноликая веснушчатая девица, — какая-то мышь научная, внешне по всем статьям уступавшая все еще законной супруге Толика Аленке.

Все банально: юная студентка и молодой преподаватель. «Синдром Пигмалиона, — охотно признавал Супрун. — Куда деваться?» И был, кажется, вполне счастлив.

В собутыльники такой Супрун не годился. Да и не нужен был Борису в этот раз собеседник. Разбираться с собой следовало самому. Без свидетелей.

Забылся он, почти одолев первую бутылку, далеко за полночь, прямо за холостяцким кухонным столом, привалившись спиной к боку тихо урчавшего холодильника. Медленно погрузился в тяжелую дремоту, и оказался внутри плохо освещенного ринга, где, без судей и зрителей, зачем-то долго и тяжко с кем-то боролся, с неопознанным и непобедимым. И не победил. Но и тот, непобедимый, тоже не сумел его забороть. Кто, кого, зачем? — так и осталось неясным. Во снах часто такое.

Проснувшись утром от боли в затекшей шее, Борис обнаружил в телефоне эсэмэску с незнакомого номера с префиксом «+30». Пискнуло еще ночью, он даже сквозь сон слышал, но не стал проверять. Да и тот борец не отпускал.

«Долетела нормально. Одиссей встретил с цветами. Все у нас хорошо».

Примирились, стало быть. Следовало ожидать.

Недоеденные пельмени и припрятанная с вечера водка в холодильнике пришлись очень кстати. Мысленно Борис похвалил себя за вчерашнюю дальновидность: страдал бы иначе до одиннадцати на сухую.

Перезванивать он не стал, а сообщение удалил, не сохранив забугорный номер. Незачем.

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 8
    6
    133

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • ESqMark
    МаркС 27.10.2023 в 17:43

    Благодарю всех откликнувшихся.

    Не одолевшим - сочувствую. Я и сам легко пасую перед непосильным. Тут главно не корить себя, а то и до комплексов недалеко. 

    Ну и это: "Джентльмены, не стреляйте в тапера. Он играет как может".

  • innashalomovich
    Инна Ш 27.10.2023 в 22:40

    Мне очень понравилось. Спасибо.

  • 1609

    И мне понравился рассказ. И Иллюстрация отличная.

  • shelley
    Лёха Андреев 28.10.2023 в 16:34

    Технически написано хорошо. Но концовка унылая, никакая.

    Мальчик жалел себя, жалел, а потом пошёл... и ещё раз себя пожалел.

    Правильное название рассказа - "Жизнь пельменя". 

  • ESqMark
    МаркС 28.10.2023 в 17:09

    Лёха Андреев 

    Все правильно.

    Такой вот недоумок - с самого начала и до конца: ревнивый, пьющий, вялый. Никаких шансов на исправление. Ну повзрослел маленько. Это мало что изменило. 

  • petrop

    Плюсанул.