Поиск предназначения. С.Витицкий (Борис Стругацкий)

Поначалу казалось, опус категории «надо что-то писать, вот и пишу». Роман обо всём. Депрессивное, автобиографическое по сути обозрение с до поры вялой мистико-авантюрной интригой, проступающей лишь к середине повествования, в котором приметы времени и жизненные наблюдения, занимательные факты и скорбные случаи, вымыслы и хитросплетения, словно бусины на ожерелье, держатся связующей ниточкой образа главного героя и невыносимости тоталитарного бытия, впрочем, вполне наигранной. Кстати, мальчик Ванечка из быковской «Орфографии» родом явно отсюда. 

Однако, начиная с середины, опус читается уже споро, благо неожиданно обретает черты привычного автору жанра, причём с излюбленной даже темой – возникновения сверхчеловека как неминуемой стадии антропогенеза. Белокурой бестией, кто бы сомневался, становится неприметный научный сотрудник в белом халате, латентный диссидент и, разумеется, талантливый литератор. 
Первая половина сочинения, правда, сулила совсем иное, но щемящей реалистической исповеди, подводящей итог карьере фантаста-мыслителя, как это было, скажем, у Лема в «Высоком замке», не случилось. 

***
Рассыпался, наконец, постылый мир, в развале которого автор столь пламенно поучаствовал. Вместе с миром развалился и он сам. Оказалось, миром и был. Как Дориан Грей – столь ненавистным ему портретом. 
На дворе 1995 год, и он в самом начале пути от вдохновенного антисоветизма к столь же яростному неприятию постсоветской реальности. Последнее придёт, а ныне свежи ещё неотмщённые комариные расчёсы. 

Окрест пепелище. По привычке надо что-то писать. Вот и пишет о наболевшем в прошлой жизни. Что было, что вытряс из письменного стола крохами, ресторанными салфетками трижды проклятого им времени. Ни о чём и обо всём сразу. О себе. О вездесущем ка-ге-бе, что подслушивает из каждого утюга, подсматривает из каждого унитаза и вербует каждую встречную поломойку. Халтурит, разумеется, – писать-то по любому счёту не о чем. Только остросюжетная составляющая и спасает.

Пишет, кстати, весьма неряшливо. На чём ловил их двоих и раньше. Теперь вот только его. 
С трудом заставил себя одолеть даже посвящение.  

Милым друзьям моим, с которыми я сегодня – чаще или реже, но – встречаюсь, и тем из них, с которыми, может быть, не встречусь теперь уже больше никогда.

Ладно бы только ненужное «я» и «с которыми» вместо «с кем», но тут «теперь уже больше». Одного из представленных наречий вполне достаточно, в крайнем случае, двух. Так что закалённый сразу на входе, о «закаченные глаза» вместо закатившихся и ещё множество всякого сора в дальнейшем уже не спотыкался. Впрочем, вру, «противоположных между собою чувств» заставило-таки икнуть. 
Неужто профнепригодность? Возрастная или по потере соавтора? Кто знает… Они, кстати, похожи были друг на друга как братья Соломины. То есть, никак.   
Потом, впрочем, текст выровнялся. Или это я попривык. В итоге вчитался и как-то даже втянулся. 

***
И всё бы ничего, если бы не сокрушительные, завершающие конструкцию блоки. Вернее, завершительные и сокрушающие эту самую конструкцию. 

Стругацкие вообще явление странное. Творили какими-то надрывными набегами: громкими кусками, пряными отрывками, дрейфовавшими в кисельной жиже солнечного простецкого письма, словно вынутого из романтических шестидесятых – из опусов о чистых сердцем покорителях атома, космоса, тайги. В лучших вещах кисель сводился к минимуму, а то и вовсе отсутствовал. Но такое встречалось нечасто.  
Лучше точнее и раньше других подметил эту специфическую манеру Синявский, совсем не имея в виду Стругацких: 

Персонажи мучаются почти по Достоевскому, грустят почти по Чехову, строят семейное счастье почти по Льву Толстому и в то же время, спохватившись, гаркают зычными голосами прописные истины, вычитанные из советских газет: «Да здравствует мир во всем мире!», «Долой поджигателей войны!».

Идущий на коду роман поначалу писан именно так, по-пионерски. Светлой лирикой опостылевшего полдня 22 века, когда у героев вдруг не всё гладко, и они вынуждены решать нелёгкую задачу с непременным нравственным выбором. Сокращение словарного запаса при этом чувствуется почти физически. 

И ладно бы пионерлагерь, так ведь нет, постперестроечный понос в стиле торжественно-философических бизнес-романов: с жидким социальным прогнозированием и большим человеком на персональных вертолётах и чёрных Мерседесах. Одно название финальной части чего стоит – «Босс, Хозяин, Президент». Сразу же вспоминаются пресловутый сборник 1990 года «Вождь. Хозяин. Диктатор» и столь же постыдный фильм Павла Лунгина «Олигарх». Атлант расправил плечи, простите мне мой французский. Красной ртути только не хватает. 

Олигархами и крёстными отцами творческая интеллигенция в то время боязливо восхищалась, старательно находя в них инфернальную мудрость и мужскую стать, и во что бы то ни стало старалась быть к ним вхожей. Как шестью десятилетиями раньше – к чекистам.

Повествование меж тем вырулило на ещё одну излюбленную автором тему. В главном герое теперь окончательно и неумолимо проступили черты прогрессора, на этот раз внутрироссийского. Ба! Да это ж дон Румата Эсторский, повелитель стихий, ныне олигарх и крёстный отец. Только старый.   

***
В сухом остатке имеем последовательное и совсем негладкое сочленение четырёх обособленных сегментов:

1. Драма жизни под гнётом тоталитаризма и пятой органов (почти литература).
2. Детективное расследование с постановкой всех точек над «и» (почти экшн). 
3. Осень Демиурга. Первые годы 21 века, тревожные и заревые. С волевым полубогом, конкретно решающим все вопросы, с большой и опасной политикой, с дымкой неизвестности над покровами грядущего и всё с тем же прогрессорством, только уже предсмертным. С народцем вот только не повезло. Впрочем, как всегда.
4. Безрадостная кончина Руматы, которому наконец изменила удача, и который так и не справился с кровавым Арканаром. 

Ощущение, что писалось всё это по отдельности, с разными целями, а потом созрела сквозная идея, и наработки оказались вдруг очень кстати.   

Понимаю, нехорошо так с покойником, тем более калекой, за два десятилетия до смерти лишившимся брата и среды обитания. Наконец, глупо дегустировать давно всеми выпитое и выветрившееся. Но мучимый книжным голодом вынужден за неимением лучшего находить пропитание абы где и с постыдной смелостью пинать дохлого бегемота.