Гекзаметр

Снег, наконец-то! Всё стало светлее и пахнет сосною.
Только больной или тормоз, да может, фанат «Си-плюс-плюса»
может спокойно идти при такой красоте на работу,
не наслаждаясь живою гравюрой ноябрьского леса!

Что же, пора собираться и мне. Ведь работа поэта —
то, что дают физмат-школа, пять вёсен матмех-факультета
и аспирантство по мат-обесу в двух институтах.
Тайное знание о врачевании душ мне открыто.

Форма всегда задана матерьялом: на крыше машины
хайку не влезет, уж не говоря о сестинах и стансах.
Но настоящий поэт никогда свои перья не сложит —
так говорю я себе, проходя по заснеженным стритам.

Много машин понаехало в город: вон та из Нью-Джерси,
вот номера Пеннсильвании и Мэриленда... Мой палец
мёрзнет, зараза, но снова его отогревши в кармане,
я продолжаю писать на машинах Волшебное Слово.

Американцы ленивы, и стряхивать с крыши «тойоты»
коврик из снега не будут. А если заметят три буквы,
что на снегу я оставил — подумают, школьник соседский
выучил хвост алфавита, лишь «Z» написал как-то боком.

Хрупкая девушка в красном халате и белых носочках,
сделав последний затяг беломориной с марихуаной,
выйдет одна на балкон где-то в Питтсбурге или в далёком Чикаго,
чтоб поразмыслить на тему: а что, если прыгуть отсюда —
треснет башка пополам или просто сломается шея?...

Тут и проедет внизу моё слово на крыше «тойоты»!
Скуку развеет задорною галкой над буквою третьей,
грусть зачеркнёт первой буквой, а средней, похожей на лиру,
добрые чувства пробудит, восславит любовь и свободу!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 

Много машин расписал я, и к соснам своим возвращаюсь.
Восемь последних штрихов — на капоте машины соседа.
Чарльз, мой сосед — сам писатель, знакомый с поэзией русской.
Слово прочтёт, усмехнётся, и в «Крогер» поедет. За пивом.