ESqMark МаркС 27.10.23 в 08:59

Гречанка Янка (1/3)

Номер был незнакомым. Но низкий, с легкой хрипотцой голос ее он узнал мгновенно: «Боря?..» Сердце взмыло и рухнуло.

— Янка, ты что ли? Привет!

— Здравствуй.

О том, что она в городе, Борис знал, — от Толика Супруна, с женой которого Яна продолжала поддерживать отношения. У нее же, вероятно, и номер его телефона раздобыла.

— У Аленки твой телефон выцыганила, — подтвердила Яна догадку. — Решила позвонить.

— Отлично, — откликнулся Борис. — Правильно сделала.

Кашлянул, выравнивая подсевший от волнения голос.

— Я сам собирался...

И вдруг понял, что действительно хотел, и только все ждал: знака, повода. Не всерьез ждал, конечно, — с какой бы стати? — но как бы втайне надеялся, — как в нагаданное губастой цыганкой «счастье после дальней дороги».

Оба молчали, прислушиваясь. Это ведь не просто — после девяти лет обоюдогордого безмолвия.

Бориса еще и мутило после вчерашнего, и в тяжелую с похмелья голову ничего не приходило разумного.

— А ты где сейчас? — таки изрек он глупость. Но тотчас поправился: — В смысле: давно приехала? Надолго?

Оказалось, прилетела еще на прошлой неделе. Но визит буквально расписан по часам.

— С имуществом разбираюсь, — пояснила Яна. — Я ведь наследница. В курсе же?

О том, что Яна осиротела Борис знал: чета Супрунов, как связные разведчиков-нелегалов, восемь лет исправно передала информацию обеим упрямо игнорирующим друг друга сторонам. Потом цепь драматически распалась, но некоторые сведения все-таки просачивались, — в общих чертах, без подробностей.

Яна поведала о неизвестных Борису деталях.

Бывший его тесть, Виктор Семенович, умер прошлым летом. Инфаркт. Дача, жара, алкоголь. На похороны Яна едва успела: из-за дыма лесных пожаров, подобравшихся в тот жаркий июнь к новенькой олимпийской деревне близ Афин, вылет самолета откладывали трижды.

А осенью занемогла и Зинаида Антоновна. Стала терять память, заговариваться. Жаловалась на головную боль. Вызванная встревоженными родственниками Яна застала маму уже в безнадежном состоянии. Накануне Нового Года та тихо скончалась, никого не узнавая, ни о чем не жалея, почти ни на что не реагируя.

Запоздалый диагноз не оставлял сомнений: запущенная опухоль в головном мозге, неоперабельная. Однако «товарищ брат» Савелий, духовный пастырь шизофренической общины христокомов, прилежным членом которой была покойная, на похоронах объяснил Яне истинную причину: «За мужем последовала. Очень сильная кармическая связь». Этот деятель, собственно, и лечил ее, снимая приступы головной боли окуриванием и наложениями рук, — пока бесполезность таких методов не стала очевидной. А медицине Зинаида Антоновна не доверяла.

Забрать родителей к себе Яна пыталась неоднократно. Старики упорно отказывались.

Голос Яны потускнел:

— Ни за что не хотели же. Родственники, друзья, дача...

— Дача — да! — живо отозвался Борис. — Страшное место.

Проклятые девять соток были обильно окроплены и его потом, — увильнуть от семейной сельхозповинности удавалось им с Яной нечасто. А старики этот клочок земли с кособоким сараем считали прижизненным филиалом рая. Для тещи это было еще и магическим местом силы: «Там такая аура...» Она искренне не понимала, как можно это не понимать.

Да и других причуд у каждого из них хватало.

Тесть Борисов неплохим мужиком был. Веселым, рукастым, работящим. Подвыпив, вспоминал удалую молодость, «БАМ, стройку века», где они с женой будущей и познакомились, — юные безгрешные энтузиасты. «Я как ее увидел, Зинку-то... — с красочными междометиями повествовал Семеныч, — Муха-ять!.. Заводная, умница!.. Куда все подевалось? Нормальная же православная баба была, культработница. — С отвращением кривился: — А теперь одна його-бого-хрень в башке...». Временами тесть впадал в ностальгию по отцветшей юности и вдохновенно терзал струны старенькой гитары. Про дорогу пел, про багульник и Ангару, про комсомольскую богиню. Голос у него был сильный, а отсутствие слуха ему совершенно не мешало.

А вот от миазмов бурлившего в тещиной голове густого эзо-шизо-мистического варева Бориса всерьез мутило.

Зинаида Антоновна заведовала крохотной районной библиотекой, балансировавшей на грани вымирания, как отказавшийся эволюционировать мастодонт. Увлекалась духовными практиками, сочиняла сентиментальные стихи и рисовала монохромные фантастические пейзажи, — «духонасыщенные» в терминологии всесторонне одаренного гуру Савелия, живописца, мыслителя и фронтмена их пенсионерской секты.

Через неделю после свадьбы теща затребовала от молодых волоски, дабы «сплести судьбы», — да не откуда попало, а исключительно с «предназначенных друг для друга мест», другие не годились. Добытое она смешала с пахучей смолистой дрянью («тибетский воск»), размяла в лепешку размером в железный рубль и, просушив хорошенько феном, упаковала в почтовый конверт, который прикрепила скотчем к изнанке дурацкой картины, повешенной перед свадьбой над диваном новобрачных.

Похоже, с головой у Яниной мамы уже и тогда было не все ладно. «Ах, Боря, — частенько сетовала уютно-полненькая сектантка с гладким кукольным личиком, приспустив к кончику носа очки, — у тебя очень сложная карма. Тебе нужно...» К счастью, доминировавшая в семье Яна, спасала его, по-родственному отмахиваясь: «Мам, отстань!», — и та, вздыхая, смолкала с печальной улыбкой. Но ненадолго.

Причем, мужа своего Зинаида Антоновна считала безнадежно пропащим, и призывами к «пробуждению» не донимала. Наоборот, предъявляла его Борису, как удручающий пример отказа от духовных поисков: «Будешь вон, как Витя мой. Хорошо разве?»

Мелкий, твердо-жилистый, как дубовый корень, темноликий Виктор Семенович был экскаваторщиком. Он мечтал о зяте-механизаторе и плел заговор: «Ну их, баб, Борька! Я тебя на курсы устрою. Будем посменно...»

Несправедливость разнонаправленных претензий бесила Бориса: ни к душеспасительным практикам, ни к землеройной технике его ничуть не влекло. Но на открытый бунт он так и не отважился.

Весьма скоро Янины родители в зяте разочаровались. Теща презирала за бездуховность, тесть — за отсутствие пролетарской хватки. Слились-таки в консенсусе — даром, что ничего, кроме дачной каторги, странную эту парочку давно не объединяло. Неясно даже, что удерживало столь несовместимых людей вместе. Может, действительно любовь? — непредсказуемая и беспощадная. Или просто хроническая привычка. Ведь и умерли буквально друг за другом. 

А Борис с Яной и года вместе не прожили.

Юная страсть — как самодельное вино: при неумелом хранении непременно скиснет. Им тогда было-то — тридцать семь на двоих, — те еще виноделы. Полудетский их брак оказался попросту слишком скороспелым. Да и развод — таким же.

— Квартиру хотела продавать, — делилась планами Яна, — Теперь, думаю, пусть постоит. Мало ли... — добавила она. Затем спохватилась: — А твои-то как? Живы, здоровы?

— Мама в порядке, — отрапортовал Борис. — Бабушка еще шустрая.

Кашлянул, выравнивая вильнувший вновь голос, и, пока сомненья не сгубили решимость, выпалил:

— Слушай! А давай встретимся? А то... Столько лет уже...

Чем, похоже, удивил.

— Ну-у... — протянула Яна. И рассмеялась: — А давай! Что мы, правда, как дураки?

— Ну да! — заторопился Борис, — Пообщаемся.

— В четверг, — назначила, подумав, Яна, — В восемь вечера.

Борис вторую неделю пребывал в отпуске и готов был в любой момент, хоть сейчас, — но до четверга оказалась безнадежно занята Яна: неотменимые визиты к родственникам, суета с документами, встречи с нотариусом. В общем, раньше — никак. 

— В нашем кафе, — уточнила она, — «Фламинго», помнишь? На Володарского.

— Еще работает? — поразился Борис, — Сто лет туда не заглядывал.

— Ну, не как раньше там, — загадочно отреагировала Яна, — Я вчера мимо проходила. — И заторопилась: — Ой, звонят мне! Ну все, пока.

— Пока, — автоматически отозвался Борис. Но она уже отключилась.

С адреналиновом дрожью в сердце он прошел в кухню, вынул из холодильника початую бутылку водки, и, налив стопку, заочно отсалютовал мудрой женщине Алене, выдавшей Яне номер его телефона: «Аленка, спасибо!». Единым глотком осушил стограммовую емкость, закусил престарелым кусочком сыра, одиноко подсыхавшим на блюдечке. Налил еще. Повод был. Был повод.

Именно Аленка (тогда еще Смирнова), с удовольствием исполнявшая роль хлопотливой дуэньей, опекающей неугомонную воспитанницу, Бориса с Яной и познакомила, — в первый же месяц его студенческой жизни.

Все просто: у Аленки с иняза, подруги Толика Супруна, была подруга, однокурсница, — темно-русая общительная сероглазка Яна. А третьекурсник Толик оказался соседом Бориса по комнате в общежитии. Так что встреча юных сердец была неизбежна. Но мгновенно вскипевшая между ними страсть оказалась сюрпризом.

А любовь — это всегда непредсказуемо, — как молния, или блеск клинка в подворотне: внезапно и ни за что. И неотвратимо, как пожар в пересохшей степи от одной — сквозь два сердца — молнии.

Супрун, зная Яну подольше, предупреждал Бориса: не связывайся. Не нравилась она ему, «стрекоза перелетная». «Не твоя это женщина, — увещевал он обезумевшего друга. — Ей любой ветер — попутный». Очень сожалел, что имел к их знакомству отношение, пусть и косвенное.

Яна, впрочем, Толика, тоже не жаловала. «Очкарик плешивый, — отзывалась о нем с презрением, — Жировик глубокомысленный».

Дородный Супрун, близорукий и не по годам редковолосый, безмятежно с ее характеристикой соглашался: «Совершенно, — признавал он, — нечего возразить». Но не оставлял попыток спасти друга: «Да найди ты себе нормальную. Мало их, что ли?» — без малейшего, естественно, успеха.

Конфетно-букетный период, в котором несовременно романтичные Супруны промлели больше года, Борис с Яной сократили до двухнедельного минимума. Заветное таинство свершилось, едва представился случай, — когда Янины родители заночевали в выходные на даче, — в крохотной девичьей спаленке, под одобрительный щебет пары томившихся в клетке попугайчиков, и ревнивое, с подвываниями, ворчанье из-под дивана рыжего вислоухого кота, возненавидевшего Бориса с первого же взгляда.

Неожиданная опытность подруги девственника Бориса обескуражила. В объяснениях очевидное не нуждалось, но Яна с безжалостными подробностями доложила ему о своих, подростковых еще, экспериментах с партнером по юношеской танцевальной студии, а также о двух кратковременных (по одному на семестр) и несерьезных («так, ерунда...») прошлогодних студенческих романов. Утешила тем, что эти глупости в прошлом.

Той же искренности («Пусть все будет честно») она потребовала и от Бориса, и не поверила, что ему просто не в чем было признаваться, разве что в далеко зашедших хмельных обжиманиях с неробкой одноклассницей на школьном выпускном. «Ну, как хочешь, — разочарованно заявила ему Яна, — Я от тебя ничего не скрыла».

Последствия активного слияния юных душ довольно скоро породили обоснованную физиологическую тревогу. Паника оказалась напрасной, но отменять второпях назначенную регистрацию не имело смысла.

Скромную свадьбу (роднящиеся стороны были не из зажиточных) отгуляли в конце января, на каникулах после первого семестра.

Прибывшие из Некрасовки на скоропостижное торжество мама и бабушка Бориса в недоумении («Так неожиданно...») одарили новобрачных посильной суммой, благословили на счастливую жизнь, и в тревожных сомнениях отбыли восвояси.

Новоиспеченный муж на легальных отныне основаниях переселился в двухкомнатную квартиру Яниных родителей, — в крохотную комнатушку-аппендикс, перпендикулярно примыкавшую к основной комнате, залу, служившему одновременно и спальней старшему поколению. В этом, похожем на несколько преувеличенный альков, «гнездышке», где впритык друг к другу размещались письменный стол, двухдверный шифоньер, да жутко скрипучий диван, крытый бежевым «антикошачьим» флоком, и пронеслась краткая жизнь новорожденной семьи: семь бурных месяцев.

А в начале сентября, озадачив привыкшего к жизненному простору Супруна, Борис вернулся в студенческую общагу, на формально сохраненное за ним койко-место, — с израненным сердцем и по-пиратски, через правый глаз, перебинтованной головой.

«Буратино подстреленный», — ляпнул бестактный Толик, и долго извинялся перед впавшим в истерику тощеньким носатым другом: тот и в нормальном состоянии насмешек над своей внешностью не переносил.

Строго говоря, это было не первое возвращение обидчивого скитальца, но на этот раз — окончательно окончательное.

С самого начала все у Бориса с Яной почему-то пошло наперекосяк, практически с самой свадьбы. Обижались друг на друга по любому поводу, делили полномочия, спорили. Вели, как равносильные полководцы, затяжную позиционную войну, учитывая бессмысленные победы и ничтожные поражения. В постели, правда, мирились, — но все труднее с каждым разом. Ну и доигрались, ничего удивительного.

Супрун такому исходу «страстной страсти» не удивился, но сочувствовал искренне. Пару недель травмированный Борис активно врачевал душу крепким алкоголем под назидательные лекции сострадательного собутыльника.

«Вы — любовники-антагонисты, — объяснял отягощенный излишней для студента-технаря эрудицией Супрун, — И друг без друга не можете, и вместе — никак». Выхода, по его словам, не было. Только время. «Даже вечная любовь все же короче жизни, — утверждал охмелевший мудрец, — Пройдет». 

Ускользающий смысл Супруновских коанов завораживал Бориса, отвлекая временно от страданий.

«Ее ли любил ты, когда любил ее? — вопрошал Толик, покачивая бутылкой, — А когда разлюбил ее, разлюбил ли?» Осознать это трезвым умом возможным не представлялось, но водки у них было вдоволь: средств на лечение друга зажиточный Супрун не пожалел. Мы влюбляемся, доказывал Толик, в образ, нашей же любовью и созданный, но иллюзия неизбежно рассеивается, что и ведет к душевным надрывам. Однако жизнь и после этого продолжается.

Остаток осени Борис и Яна провели в нудных перебранках по телефону и в скандальных встречах на нейтральных территориях, но положительного эффекта такая политика не принесла, и двадцатого декабря брак их закончился официальным разводом по обоюдному согласию.

Более всех, как ни странно, их разрыв огорчил Борисову тещу. Зинаида Антоновна до последнего умоляла молодых не торопиться. Да и тесть, Семеныч, был опечален. «Из-за ерунды, — говорил, — Мы вон, с Зинкой... А тоже бывало всякое».

Но неизбежное свершилось.

Процедура оказалась несложной: имущества, чтоб делить, не нажили, детей, слава богу, не нарожали.

Вот тогда и пришла настоящая тоска. Будто закатилась в душу холодная капелька ртути, да так там и осталась, в недосягаемых тайных складках, — взамен чего-то пропавшего, потерянного или забытого в наполненных печальным сожалением снах.

Любить таких — мука. Жить с ними — невозможно. А выдирается эта шипастая заноза вместе с сердечной плотью. — Так говорил не в меру начитанный Супрун. 

 

С началом нового семестра Борис погрузился в запущенную в пылу любовного пожара учебу. Понемногу втянулся. Весеннюю сессию сдал на отлично.

Обретшая свободу Яна, напротив, бросила университет и, доверившись рекламным посулам («...европейская компания, достойная зарплата... гарантируем...») устроилась гидом в мутное турагентство. Вскоре и вовсе укатила за границу. Вроде, в Болгарию. Пригодилось-таки знание языков недоучке.

В октябре была от нее открытка на общажный адрес — «С Днем Рождения»: синяя вода, парусник, облака на горизонте. Борис не стал отвечать, хотя был порыв. Со временем время зализало-таки прижившуюся в сердце тоску, словно собака рану. Как Супрун и предсказывал.

А «кармический должок» Борис вернул Толику девятью годами позже, приютив на пару недель внезапно обездомевшего друга в своей ипотечной двушке. В утешениях, впрочем, тот не нуждался, требовались только временный («Пока все не уляжется») кров и место для хранения чемодана с неотторжимым от личности барахлом. «Человек не моногамен, — объяснил ситуацию Супрун, — Не лебеди же мы белокрылые».

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 8
    6
    102

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • winny
    Винни 27.10.2023 в 10:02

    поверю главреду на слово. сам ниасилил этот слог

  • plusha
    plusha 27.10.2023 в 10:30

    Винни 

    И я поверю, угу, текст слишком женский даже для меня.... Ну и перлы:

    Кашлянул, выравнивая подсевший от волнения голос (с).

    Дальше не смогла...

  • winny
    Винни 27.10.2023 в 11:07

    plusha 

    гг, я на другом увяз

  • Merd
    Мой господин 27.10.2023 в 10:07

    Силу великую в Авторе вижу я.

  • winny
    Винни 27.10.2023 в 10:10

    ну, раз сам Мэтр так говорит, то и я, значит, проникнусь. попробую ещё раз зачитать. когда-нибудь

  • natalya-bobrova
    Татка Боброва 27.10.2023 в 10:25

    Понравилось! Супрун этот интересный

  • levr
    Лев Рыжков 27.10.2023 в 12:03

    История интересная и жизненная. Но слог, пожалуй, изобилует прилагательными. Это утяжеляет и даже отпугивает.